День над Долиной Трех Холмов выдался ясным, но земля ещё дышала сыростью — вчерашние дожди до конца не ушли, оставив в низинах предательскую мягкость. Солнце уже припекало, и от травы поднимался лёгкий пар, когда в долине началось то, что позже назовут Сечью у Трёх Холмов.

Герцог Артур фон Лихтенфельд стоял на вершине центрального холма и, приставив к глазу подзорную трубу, неторопливо обводил взглядом приготовленное им поле боя. Ему было за шестьдесят, но седина в волосах и шрамы на лице лишь подчёркивали спокойную, почти каменную уверенность старого вояки. Он не суетился, не выкрикивал команд — его присутствия было достаточно, чтобы войско знало: всё идёт по плану. Рядом замер знаменосец с родовым стягом Лихтенфельдов, а чуть поодаль, по склонам, расчёты маскировали семь орудий, пряча их за кустами и стволами поваленных деревьев. Артур видел эти пушки, видел неглубокие рвы, рассекающие подходы к долине, и то тут, то там угадывал в траве металлический отблеск «чеснока» — железных шипов, призванных калечить коней. Всё было на местах. Узкая горловина долины перекрывалась тремя терциями его пехоты — плотными квадратами пикинёров, чьи пики, воткнутые в землю под углом, образовывали смертельный лес. Между шеренгами стояли мушкетёры. Лица солдат были сосредоточенны, но не испуганы: они верили в своего герцога.

Внизу, перед терциями, на коне гарцевал Эрих, его сын. Двадцать два года, талантливый, успевший выучить наизусть все отцовские наставления, он проверял построение и старался говорить тем же тоном, что и Артур. Однако в голосе юного фон Лихтенфельда проскальзывала излишняя звонкость — он копировал манеру, но ещё не обладал внутренней тяжестью старого полководца.

— Степан, левый фланг — пики глубже! Мушкетёры второй шеренги — пыжи готовы! — выкрикнул он, и Артур на холме чуть заметно качнул головой — не осуждая, скорее отмечая разницу.

Сам герцог в тот миг думал о противнике. Вальдемар фон Штауфен был честолюбив, язвителен и хладнокровен. Он слишком хорошо знал, что его род стоит от истинной королевской крови на пару колен дальше, чем дом Лихтенфельдов, и это жгло его изнутри. Артур знал эту боль и знал, на что она толкает гордого соперника.

— Он полезет в лоб, — негромко проговорил герцог, опуская трубу. — Гордость его погубит. Он не видит артиллерии, не видит чеснока. Сейчас добьём…

За обратным склоном холма, скрытая от глаз, ждала сигнала его собственная конница — главный козырь. Меньшая числом, чем элитный «Городской полк» Вальдемара, но свежая и не измотанная. Ей предстояло ударить во фланг, когда враг увязнет в пехоте.

Горизонт затянуло пылью. Дрожь земли переросла в ритмичный гул, и вскоре показались знамёна фон Штауфенов. В центре, сверкая на солнце великолепными латами, шёл «Городской полк» — тяжеловооружённая конница, где каждый всадник с лошадью и доспехами весил более семисот килограммов. Зрелище было впечатляющее и пугающее. Герцог Вальдемар выехал вперёд, поднёс трубу к глазам, оглядел терции Эриха, рвы, блестки чеснока — и уголки его губ дёрнулись в усмешке. Он негромко что-то сказал адъютанту, и тот немедленно скрылся среди свиты.

Трубы пропели атаку. Лавина стали и конской плоти взяла разгон. Земля застонала. Эрих, чувствуя, как пересыхает в горле, скомандовал твёрже, чем сам ожидал:

— Пики — упереть! Мушкетёры — приготовиться!

Конница неслась, огибая рвы, кони инстинктивно уклонялись от чеснока, и от этого строй сжимался, уплотнялся — именно этого и ждали на холмах. Пушки рявкнули одновременно. Дымные султаны взметнулись над склонами, и в рядах «Городского полка» начался хаос. Падали лошади, опрокидывались всадники, но элита не ломалась. Зазвучали пистолеты, и завеса порохового дыма на миг скрыла переднюю линию терций. Крики раненых, бреши в строю пикинёров — атакующие достали их залпом в упор.

— Первая шеренга — вперёд! Закрыть бреши! Мушкетёры — огонь! — голос Эриха рвал глотку.

Из-за спин пикинёров грянули мушкеты. Затем был удар. «Городской полк», обескровленный ядрами и пулями, но всё ещё яростный, врубился в терции. Хруст ломающихся пик, ржание, звон стали о сталь. Строй пехоты дрогнул, но устоял.

Герцог Артур поднял руку — и через мгновение с обратного склона холмов взревели трубы его конницы. Она вылетела, огибая возвышенности, обходя рвы и чеснок, и устремилась во фланг и тыл увязшей в бою элиты Вальдемара. Свежие всадники врубались в латников, которые уже разрядили пистолеты и тщетно пытались развернуться. Удар оказался сокрушителен. Люди падали под саблями, кони опрокидывались на скользкой от крови траве.

— Да! Вперёд! Дави их! — выкрикнул Эрих, и восторг исказил его юное лицо.
С холма Артур следил за этим движением, и тень улыбки тронула его губы. Почти… Ещё немного — и он отдал знаменосцу приказ трубить общее наступление.

Его конница, увлёкшись преследованием, вырвалась далеко вперёд, рубя бегущих. Они должны были отрезать основные силы Вальдемара от путей отхода. Но внезапно первые всадники начали спотыкаться. Сперва это выглядело как обычное замедление — лошади дёргали головами, переходили на шаг. А потом копыта с чавканьем ушли в чёрную жижу.
Это была не просто грязь. Топь. Глубокая, вязкая, коварно укрытая тонким слоем травы и подсохшей корки. Первые ряды встали. Задние налетели — началась давка. Лошади бились в панике, всадники пытались вытащить животных, но сами уходили в трясину по колено, по пояс. Железо и плоть тонули в безмолвной, безжалостной пасти болота. Вся хвалёная конница Артура за считанные минуты превратилась в беспомощную, шевелящуюся мишень.

На холме герцог Артур побледнел. Подзорная труба дрогнула в его руке. Много лет он не испытывал ничего подобного — это был не страх, а непереносимая, ледяная боль осознания. Разведка… Здесь не могло быть топи. Он проверял. Он сам всё рассчитал. Но Вальдемар знал. Знал и ждал. Артур увидел, как из укрытий по краям долины, где земля оставалась твёрдой, выезжают резервные конные аркебузиры фон Штауфенов — те, что не пошли в лобовую атаку. Они мчались вдоль кромки болота, строго выдерживая дистанцию, и разворачивались косым строем.

Вальдемар произнёс холодно, обращаясь к адъютанту:

— Огонь. По выбору целей.

Аркебузиры дали залп. Ещё один. И ещё. Они расстреливали увязших рыцарей и их коней методично, словно на учениях. Ржание умирающих животных, человеческие крики, всплески грязи, в которой бились обречённые, — всё это слилось в один кровавый кошмар. Герцог Артур видел, как упало знамя его дома, как гибли его верные рыцари, и весь его хладнокровный план обращался в ничто.

Его рука сама потянулась к пистолету. Это был не осмысленный жест, а судорога воина, привыкшего встречать опасность с оружием. Выстрел. Один из тысячи — негромкий, потерянный в общем грохоте. Пуля аркебузира, пущенная наугад в сторону холма, сбила знаменосца, стоявшего рядом с герцогом. Артур вздрогнул. Пистолет выпал из пальцев. Он ощутил удар — и в следующее мгновение понял, что на его камзоле, чуть левее сердца, распускается алая роза. Он посмотрел вниз с удивлением, почти с недоумением. Потом перевёл взгляд в долину, где погибало его войско, и отыскал сына.

— Эрих… Прости… — прошептал он.

Колени подогнулись. Старый герцог упал навзничь. Знамя накрыло его, словно саван.
Внизу Эрих увидел всё. Увидел, как конница отца ушла в топь и гибнет под выстрелами. Увидел, как на холме дрогнул и упал стяг. Мир, державшийся на непогрешимости отцовского плана, рухнул в один миг. Холодный ужас затопил душу, но командный навык, вбитый годами, вытолкнул из горла хриплый крик:

— Отступление! Второй и третий терции — прикрывать! Первая — назад, к ущелью!
Голос сорвался на высокой ноте, в глазах металась паника, которую он пытался задавить словами. Терции, ещё недавно готовые побеждать, теперь стали островками обречённых. «Городской полк», потрёпанный, но увидевший гибель вражеской конницы и падение знамени на холме, ожил новой яростью. С холмов Вальдемара спускалась его пехота, и отступление превращалось в бойню. Рвы и чеснок, выкопанные для врага, теперь калечили своих. Солдаты падали, застревали, сдавались в плен или погибали под ударами. Вторая терция легла почти полностью, прикрывая отход остальных.

Эриха сбило с коня. Лицо залила кровь — он не помнил, откуда она. В окружении горстки гвардейцев он отбивался шпагой, пятясь к узкому ущелью — единственной дороге к спасению. В какой-то миг он обернулся, бросив прощальный взгляд на поле. Увидел болото, полное тел людей и лошадей своего отца. Увидел холм, где под стягом лежал герцог. Увидел, как вражеские копыта топчут в грязи знамя Лихтенфельдов. В его взгляде стоял ужас, но уже прорезалась первая искра ненависти — и мучительное осознание цены ошибки.

Он исчез в ущелье вместе с остатками третьей терции, а вслед ему неслись крики торжествующих победителей. Победа Вальдемара фон Штауфена была тотальна.

Богатые покои в захваченной столице ещё хранили следы прежних хозяев, но поверх старой роскоши уже нагло проступали символы новой, наспех утверждаемой власти. Король Людовик стоял у высокого окна, глядя на раскинувшийся внизу город, и не оборачивался. За его спиной, у стола, заваленного картами, заканчивал доклад герцог Вальдемар фон Штауфен. Он был всё ещё в доспехах, слегка помятых после недавней битвы, но на плече уже алел знак маршала — новый, ещё не обмятый, вручённый всего несколько минут назад. Несмотря на усталость, держался герцог с холодной уверенностью, и лишь в глубине его глаз, если присмотреться, можно было угадать тень раздражения.

— Вальдемар, — произнёс Людовик, и в его ровном голосе не было ни грана тепла, лишь констатация факта. — Поздравляю. Отныне вы — Первый Маршал Королевства. Награда за сегодняшнюю... эффективность. Старый Лихтенфельд мёртв. Его армия разбита. Знамя его дома в моей сокровищнице. Вы заслужили.

Герцог склонил голову в формальном поклоне, но лицо его осталось непроницаемым.
— Благодарю, Ваше Величество. Честь служить короне и видеть угрозы миру королевства устранёнными. — Он выдержал короткую паузу, тщательно подбирая следующие слова. — Однако позвольте перейти к насущному. Победа неполна, пока жив наследник Артура. Эрих Лихтенфельд с остатками терций ушёл. Я просил бы немедленно выделить Городовой полк для погони. Их кони свежи, а латы выдержат любую стычку. В людях мои потери незначительны, но... — герцог позволил себе лёгкий жест раздражения, — ...лошадей у моих контингентов почти не осталось. Поле после болота и обстрела — сами понимаете. Городовой полк избежал этой участи, их кони имели лучшую защиту и не вязли в топи.
Людовик медленно, почти театрально повернулся. Взгляд его был тяжёл и изучающ; насторожённость, никогда не покидавшая этого человека, вспыхнула в его глазах с новой силой.

— Герцог Вальдемар... я всё понимаю. Желание добить врага. Предосторожность. — Король приблизился к карте и с силой ткнул пальцем в район недавнего сражения. — Но как вы сами сказали — часть армии Артура ушла с поля боя не разбитой, а организованно. Вы можете сказать с уверенностью — сколько этих крыс?

Вальдемар сжал челюсть, уже понимая, куда клонит монарх.
— С Эрихом... около двух тысяч. Вероятно, меньше половины от того, что стояло в терциях. У них мало припасов — мы захватили их лагерь почти целым. Плюс... — он сделал вид, что это мелочь, не стоящая упоминания, — ...разбежалось человек четыреста рыцарей из числа его вассалов. Без знамён, без предводителей.

— Ну вот вам и ответ, маршал! — Людовик резко хлопнул ладонью по карте так, что та дрогнула. — Четыреста рыцарей! Не последних в своём роде, с оружием, в ярости и — главное — здесь, в моих землях! И вы хотите оставить меня, вашего короля, без защиты Городового полка — единственной силы, способной остановить такой сброд у ворот столицы? Пока вы гонитесь за мальчишкой в горах, эти «разбежавшиеся» могут собраться под знаменем любого амбициозного барона и ударить мне в спину! — Его голос зазвенел металлом. — Или вы считаете мою личную гвардию неуязвимой для тяжёлой рыцарской пики?

В комнате повисла тишина. Вальдемар всё понял. Логика короля была железной, и оспорить её означало бы выказать сомнение в его власти — или, что ещё опаснее, в его безопасности. Для узурпатора, чей трон ещё шатался, личная защита была единственным непререкаемым приоритетом. Отказ выделить Городовой полк стал бы признанием слабости. Заговором. Предательством.

— Я... понимаю ваши опасения, Ваше Величество, — произнёс герцог низким, контролируемым голосом. В его глазах на мгновение мелькнула холодная ярость, тут же спрятанная за глубоким поклоном. — Вы мудры и предусмотрительны.

Он выпрямился и заговорил с новой, жёсткой деловитостью, словно отметая всё лишнее:
— Тогда позвольте альтернативу. Дайте мне коней. Всех коней, что есть в столице и окрестностях, кроме тех, что под седлом Городового полка. У купцов, у вассалов, у почты — даже у вашей конюшни, Ваше Величество. Я соберу тысячу всадников. Из моих уцелевших ветеранов и... — он сделал пренебрежительный жест, — ...тех самых «разбежавшихся» сюзеренов Лихтенфельда, кого смогу быстро найти и убедить служить короне. Их бароны либо мертвы, либо в панике. Золото и страх — хорошие мотиваторы. Мне нужна хотя бы тысяча, чтобы настигнуть и добить Лихтенфельдов. Не дать им уйти глубоко в горы или найти убежище.

Людовик посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Он видел решимость маршала и понимал, что за ней стоит. Дальнейший отказ был опасен — человек, чью ярость он только что обуздал, мог перестать быть полезным. Король кивнул, одобряя хитрость.
— Одобряю, маршал. Коней берите. Золото из казны — берите. Убеждайте... или заставляйте. — Он подошёл ближе, и голос его сделался тише и жёстче. — А теперь скажите, как Первый Маршал королевства... Куда, по вашему мнению, побежит этот мальчишка? Где он попытается зализать раны?

Холодная улыбка тронула губы Вальдемара.
— Он — Артур в миниатюре. Тактик. Уйдёт в горы. В Западные Ущелья или к Седому Перевалу. Там можно обороняться малыми силами. Он будет ждать помощи... но вряд ли её дождётся. — Глаза его стали ледяными. — Вы лишили титулов и земель его отца посмертно. Старика Артура боялись. Его имя значило что-то. Мальчишка... — герцог презрительно пожал плечами, — ...он не заслужил ни страха, ни верности. Его вассалы? Они будут выжидать. Смотреть, куда подует ветер. Но...

Вальдемар сделал паузу, глядя прямо в глаза королю, и в комнате ощутимо сгустилось напряжение.
— ...этого выжидания нельзя допустить, Ваше Величество. Да простят меня Создатели, но любовью в тех западных землях вы пока не пользуетесь. Если Эрих закрепится там, станет символом сопротивления... он сделается магнитом для всех недовольных и сомневающихся. Мёртвый герой опаснее живого мятежника лишь тогда, когда есть живой наследник, готовый поднять его знамя.

Лицо Людовика исказила гримаса, в которой жестокость смешалась со страхом. Он увидел угрозу с пугающей ясностью. Рука его непроизвольно легла на рукоять кинжала и сжала её до побелевших костяшек.

— Тогда ваша задача предельно ясна, маршал. — Голос его стал шипящим и неумолимым, словно лезвие, выходящее из ножен. — Догоните. И убейте его. Выжгите этот корень бунта. Уничтожьте последнего Лихтенфельда. — Он отвернулся к окну, произнося последние слова с ледяной чёткостью. — В плен — не брать. Мне не нужны мученики. Мне нужны мёртвые враги. Исполняйте.

Вальдемар ответил глубоким, исполненным скрытого смысла поклоном. В его взгляде, устремлённом в пол, читалась не только готовность выполнить приказ, но и понимание всей хрупкости положения короля — а вместе с ним и собственной власти, что теперь целиком зависела от успеха этой погони. Маршал развернулся и вышел твёрдым шагом, звеня шпорами по каменным плитам. Людовик смотрел ему вслед, и лицо его по-прежнему было искажено беспокойством. Он знал — Вальдемар силён. Слишком силён. И погоня за Эрихом Лихтенфельдом — лишь первый ход в новой игре, исход которой не предопределён ни для кого.

Лес, укрывший остатки армии Лихтенфельдов, казался живым существом — древним, равнодушным и мрачным. Высокие, почти смыкающиеся кроны старых деревьев не пропускали солнечного света, и даже в дневные часы здесь царил жутковатый полумрак. Воздух был влажным и тяжёлым, пахло прелой хвоей и чем-то гнилостным, поднимающимся от сырой земли. Временный лагерь выглядел так, словно его обитатели проиграли не одну битву, а саму жизнь: жалкие шалаши из веток, люди в грязных, порванных одеждах и остатках доспехов, чадящие костры, дающие больше дыма, чем тепла. Тишину то и дело разрывали стоны раненых, и лишь изредка её нарушало ржание измождённых коней — их остались считанные единицы.

Эрих фон Лихтенфельд стоял посреди этого лагеря, нервно сжимая эфес шпаги. Двадцать два года, а лицо его уже казалось лицом человека, перешагнувшего через собственную молодость. Сажа, кровоподтёки, грязь — всё это покрывало его черты сплошной маской, и только глаза горели лихорадочным огнём, в котором ярость мешалась с горем и отчаянием. Его доспехи были потрепаны, плащ изорван. Напротив него, сохраняя каменное спокойствие, стоял сэр Роланд. Ему было за пятьдесят, и каждая морщина, каждый шрам на его лице говорили о прожитых в тени старшего брата годах. Он одевался проще Эриха, но опрятнее большинства уцелевших, и в его остром, оценивающем взгляде читалась привычка думать, прежде чем говорить. Роланд был бастардом старого герцога, братом погибшего Артура, и всю жизнь провёл на вторых ролях, но семье оставался предан кровно.

Эрих резко обернулся к нему и широким жестом обвёл лагерь. Голос его прозвучал сдавленно, переполненный горечью:
— Вальдемар ошибался лишь в цифрах. За холмы ушло две тысячи? Да! Но посмотри теперь! — Он вскинул руку, указывая на сгрудившихся у костров людей. — Семьсот. Семьсот жалких остатков от моих терций! И ещё две тысячи... — юноша презрительно фыркнул, — ...этих! Ополченцев из наших же деревень! Их дома — там же, где и наши сожжённые замки! Уйти им некуда, Роланд! Они прибились к нам не из верности, а потому что их выгнали вместе с нами! Они — призрак армии отца!

Роланд ответил не сразу. Он помолчал, давая словам Эриха отзвучать, и заговорил спокойно, но твёрдо:
— Ваш отец... и семь ваших братьев пали. Это правда. Но ваша мать с младшей сестрой — в безопасности. У моего отца, вашего деда, в его дальних владениях. Туда вам путь закрыт, Эрих. Ваше появление — смертный приговор им. Узурпатор и Вальдемар перероют каждую щель. — Он выдержал паузу, глядя Эриху прямо в глаза. — Ваши братья... те, что были как я... — лёгкое движение плечом, едва заметное, но красноречивое, — ...их связь с домом всегда можно оспорить. Они могут раствориться. Вы же — законный наследник. Живой символ. На вас одна надежда.

— Ерунда! — взорвался Эрих. В его голосе звенело отчаяние. — Надежда? С семью сотнями измождённых и двумя тысячами перепуганных мужиков? Я отомщу! Сейчас... сейчас отойдём глубже в горы! Найдём хоть каких-то кляч для посыльных! Запад... Запад должен быть на нашей стороне! Его лорды ненавидят узурпатора!

Роланд покачал головой. Голос его сделался жёстче, словно он объяснял прописную истину неразумному ученику:
— Запад, юный герцог? Вальдемар уже считает монеты. Без тени страха перед вашим отцом, который сковывал их алчность, золото решает всё. И их гонцы — быстрее наших ног — уже в пути, скупая нейтралитет или открытую вражду. — Он кивнул в сторону востока, откуда они пришли. — Пока мы тут спорим, кошельки Вальдемара говорят громче наших мольб.

Лицо Эриха исказилось саркастической усмешкой, за которой он попытался спрятать горечь.
— И что же? — бросил он с вызовом. — Мне пасть на колени перед Людовиком? Шептать ему на ухо, где прячется наш «король», который и слова-то толком сказать не может? Предать последнее, за что пал отец?!

Взгляд Роланда стал ледяным. Он сделал шаг вперёд и понизил голос до опасного шёпота, от которого даже у бывалых солдат пробежал бы холодок по спине:
— Я не знаком с узурпатором, юноша. Но даже думать о таком — безумие. Тут не о чем размышлять. — Его рука непроизвольно легла на рукоять меча. — Они вас не пощадят. Никогда. Единственный путь — к морю. К Порту Святого Эльма или бухте Чёрных Скал. Там... там можно ждать. Ждать, когда каждый вассал, каждый лорд проявится. Часть останутся с вами — те, кого узурпатор не простит по своей жестокости. — Он оглянулся на восток. — Но чтобы дойти до моря... надо идти сейчас. Вальдемар либо уже выслал головной отряд, либо сам собирает погоню. Каждый час на счету.

Эрих сжал кулаки так, что побелели костяшки.
— Конные догонят! Даже если они тащат обоз! — Его голос сорвался на хрип. — Мы с этими... — он кивнул в сторону ополченцев, — ...мы всё равно медленнее черепахи! Припасы... грабить Запад по пути? Сжигать деревни, которые ещё вчера были нашими?
Роланд простёр руку к мрачным очертаниям гор, вздымавшимся на западе, словно стена.
— Горы, мой герцог. Суровые, но наши союзники сейчас. — Его взгляд сделался пронзительным. — Ваша... наша казна не пуста. Оставшиеся с вами — и терцианеры, и эти парни — знают это. Пообещайте им золото не им, а их семьям. Обещайте землю, вольности, защиту после. Они не благородные господа, Эрих. Им нужна надежда на будущее для своих детей. Этого — и веры в вас — достаточно для мотивации пробиваться.
Эрих медленно перевёл взгляд на верных терцианеров, на испуганные лица ополченцев, сбившихся у дымных костров. В его глазах на мгновение мелькнула тень отцовской решимости, смешанная с его собственной, ещё не остывшей яростью. Он выпрямился и заговорил — уже не срываясь, а с холодной, расчётливой интонацией, которая удивила даже Роланда:

— Благодарю... дядя. — Слово далось ему с запинкой, но он произнёс его осознанно. — Но я не буду слепо копировать отца. Уходить будем по Старому Тракту. Все припасы, что возьмём у сёл по пути, — будут учтены. Скот, зерно, телеги. Каждому хозяину — расписка. Под моей личной печатью.

Он сунул руку за пазуху и вытащил герцогскую печать на шнурке — символ власти, который чудом уцелел в хаосе бегства. Пальцы его сжали металл с такой силой, словно это была не реликвия, а оружие.

— Мы возьмём в долг. Вальдемар не посмеет карать за это открыто — это вызовет бунт по всему пути. И он... он пойдёт за нами в горы. Вот тогда... — в глазах Эриха загорелся огонёк хитрости, отчаянный и острый, — ...тогда нам нужен командир. Отчаянный. С тремя сотнями таких же отчаянных. Они пойдут вперёд, в самые дикие ущелья. Будут делать вид, что это я, с ядром войска. Их задача — закрепиться, шуметь, манить Вальдемара за собой. Пусть даже ценой... — голос его дрогнул, но он справился, — ...всего. Их семьи — моя семья. Их имена — будут восстановлены. Клянусь. А мы... мы разобьёмся на три отряда. Тихо. Поодиночке. Уходить будем не в горы, а к Руинному Мосту через Чёрную реку. К первому настоящему замку на тракте, что ещё держится. — Он вскинул голову и посмотрел Роланду прямо в глаза. — На сколько конницы мы можем рассчитывать здесь? Ту, что не взяли в роковую атаку?

Роланд выдержал долгий, оценивающий взгляд. Впервые за весь разговор в его глазах появился проблеск уважения — смешанного, правда, с глубокой тревогой за дерзость плана.
— Человек сто... из «отверженных», — ответил он, взвешивая каждое слово. — Бастарды младших сыновей, оруженосцы без господ, вольные стрелки с тёмным прошлым. Быстро их не собрать... Но они придут. Узнают — придут. Оставшиеся на хуторах сыновья, у кого есть братья в строю... — он прикинул в уме, — может, наскребём двести. Но, герцог... — он намеренно сделал паузу перед титулом, — ...это не та конница. Не те латники, что шли за вашим отцом из-за холмов. Лучшие кони пали в болоте или достались врагу. Лучшие доспехи — там же. Лучшие люди... — он кивнул в сторону востока, где полегли основные силы, — ...лежат в долине. Это будут лихие рубаки, но не железная стена.

— Я не герцог! — резко бросил Эрих, оборачиваясь к дяде. Глаза его сверкали. — Не по милости узурпатора и его лживых «новых законов»!

Впервые за этот бесконечный вечер каменное лицо Роланда смягчилось. Усталость, почти отеческая, проступила в его чертах. Он шагнул вперёд и тяжело, весомо опустил руку на плечо Эриха:
— По старым законам, по крови, по праву наследования, перед лицом этих людей, что всё ещё зовут вас «господин» и ждут вашего приказа... вы — Герцог. А эти новые «помазания» узурпатора? — он сделал презрительный жест рукой. — Цирк для трусливых льстецов. — Его взгляд снова стал жёстким. — Ваша мысль... с отрядом-приманкой... она дерзка. И смертельно опасна для тех трёхсот. Обдумать её надо. Но решать... — он заглянул Эриху прямо в душу, — ...решать, как поступить, мой Герцог, будете только вы. И нести этот груз — одни. Я могу лишь советовать и следовать за вами. В бездну, если надо.

Эрих замер. Тяжесть руки Роланда на плече ощущалась почти физически, но куда тяжелее была тяжесть его слов. Вокруг них лес, казалось, сделался ещё мрачнее, а шёпот у костров — тревожнее. И где-то далеко, на востоке, прорезая влажную тишину, раздался протяжный звук рога. Низкий, далёкий, но безошибочно узнаваемый. Не вражеский ли? Время на раздумья истекло. Решение нужно было принимать сейчас.