Кабинет герцога Фотия в поздний час казался островком света и порядка посреди спящей Мории. Свечи в массивных канделябрах уже наполовину оплыли, и воск стекал на полированное дерево стола, заваленного морскими картами и лоциями. Запах соли и водорослей, всегда присущий этой приморской резиденции, смешивался теперь с ароматом горячего воска и тем особым, почти осязаемым напряжением, что сгустилось в воздухе гуще осеннего тумана.

Эрих только что закончил говорить. Он пересказал всё — от первого слова Вальдемара до последнего. Ульрика сидела в кресле у камина, и лицо её, обычно живое и решительное, сейчас казалось высеченным из бледного мрамора. Пальцы её вцепились в подлокотники с такой силой, что побелели костяшки.

Фотий, откинувшийся в своём массивном кожаном кресле, слушал молча, подперев щёку рукой. Его лицо, обветренное морскими ветрами и покрытое сетью глубоких морщин, оставалось непроницаемым на протяжении всего рассказа. Когда Эрих умолк, старый герцог долго сидел неподвижно, глядя куда-то поверх головы юного Лихтенфельда, словно видел там нечто, недоступное остальным. А потом он фыркнул — коротко, резко, с оттенком почти презрительной насмешки.

— Губка... — произнёс он тихо и покачал головой. — Неправильная трактовка. Примитивная.

Эрих вздрогнул. Глаза его сузились, и он резко подался вперёд, опираясь обеими руками о край стола.

— Вы... подслушивали?!

Фотий поднял бровь, и в его выцветших морских глазах мелькнуло что-то похожее на усталую иронию.

— Герцог Востока сказал тебе передать всё нам. — Он говорил медленно, словно объяснял очевидное нерадивому ученику. — Ну, конечно, не я сидел с кружкой пива под полом трактира среди крыс и мышиного помёта.

Он кивнул в сторону потайной двери, едва заметной за высоким книжным шкафом.

— Но мне передали. Дословно. А теперь, позволь, я приведу тебе пример, юный герцог.

Он откинулся ещё глубже в кресло и сложил пальцы домиком — жест, который у него, очевидно, предварял долгие и поучительные монологи.

— Сколько у тебя было братьев и сестёр? Законнорожденных? Три брата вместе с тобой и две сестры. А сейчас? Один брат — дай Создатели ему здоровья, где бы он ни был, — и одна сестра. Остальные... погибли от детских болезней. Будучи в твоём домене. Под твоей крышей. В твоей земле.

Фотий устремил на Эриха пронзительный взгляд, и в этом взгляде читался вызов.

— Может, ты и губка, но впитываешь только в себя? И передать не можешь? Только... пожелать добра. Не зла, кстати, — это важно. — Он покачал пальцем, словно подчёркивая значимость сказанного. — Вспомни свою «удачу» у Чёрной речки. Да, появились мои рейтары. Но ты же яростно желал смерти тому командиру, что убивал твоих людей? Бросились ли рейтары первым делом на него? Нет. Они спасали раненых. Тех, кто ещё мог выжить.

Он помолчал и махнул рукой, словно отгоняя назойливую мысль.

— Что-то не то он понял, твой Вальдемар. Хотя, думаю, он как раз переживает, что его «удача» — это губка, а всё его мастерство стратега — не его ум и прочее. — Фотий снова фыркнул. — Битва у Трёх Холмов. Да, твой отец безусловно наносил ему поражение за поражением в том бою. Но залпы аркебузиров на холмах... твой отец их не предугадал. Битву он бы выиграл. Но Вальдемару этот шанс дал шанс прорубиться на свободу сквозь окружение. Он для этого их и поставил, рискуя всем.

Старый герцог перевёл взгляд с Эриха на Ульрику и обратно.

— Это вот такие примеры, Эрих. Не губка. Нечто... иное.

Ульрика вдруг поднялась. Движение её было резким и решительным, и голос, когда она заговорила, прозвучал чётко и звонко, перебивая тягостное молчание, повисшее было в кабинете:

— И он не учёл главного, Фотий. — Она посмотрела сначала на старика, потом на брата. — Вы — Повелители. Только вы можете чувствовать магию. Правда, последнее время... подсознательно. Как запах, на который перестал обращать внимание.

Глаза её загорелись тем особым огнём, что вспыхивал в них всегда, когда Ульрика нащупывала решение сложной задачи.

— А теперь... может, попробовать? Осознанно? Прямо сейчас? — Она шагнула к брату. — Эрих, сосредоточься. Не на земле. На... воздухе. На тишине. На напряжении в этой комнате.

Эрих сжал кулаки. На мгновение он закрыл глаза, потом открыл их, и в его взгляде читалось глубокое, застарелое сомнение.

— Я... один раз был свидетелем. Топь в Долине. И думаю, что землю... растворили до. Магией. Но... не чувствовал ничего. Только страх и ярость.

Фотий хотел что-то сказать. Лицо его стало жёстким, и он подался вперёд, открывая рот для какого-то, вероятно, язвительного замечания, но...

Дверь кабинета с грохотом распахнулась.

В неё влетел — не вошёл, а именно влетел, едва не споткнувшись о порог, — рейтар Мории. Его алый плащ был забрызган морской водой, волосы прилипли ко лбу, а лицо, обычно суровое и бесстрастное, сейчас было перекошено таким ужасом, какого не видывали на своём веку даже ветераны войны с Югом.

— Ваша Светлость! — выдохнул он, задыхаясь. — На герцога... напали! В порту!

Фотий вскочил, как ошпаренный. Кресло его с грохотом отъехало назад и ударилось о стену.

— Кто?! Где мой флот?! Гвардия?!

— Триремы! Три огромные триремы! Без флагов! Паруса — белые, как смерть! — выпалил рейтар, сбиваясь и глотая слова. — Герцог... герцог в безопасности, его карета у дворца! Но на триремах... на триремах никого нет видно! Они... они...

Фотий рванулся к нему и схватил за плечи.

— Говори, солдат! Они — что?!

Рейтар выпалил последние слова, широко раскрыв глаза от непостижимости происходящего:

— Они... они порвали цепь! Главную цепь входа в порт! Как паутину! Просто... плывут сквозь обломки! К причалам!

Фотий замер. Лицо его, всегда скептическое и властное, лицо человека, привыкшего к тому, что мир подчиняется законам ветра, воды и золота, вдруг исказилось выражением полного, первобытного непонимания. Он схватил со стола кубок с водой, поднёс к губам, сделал большой глоток — и выплюнул его обратно, едва не поперхнувшись, прямо на дорогой персидский ковёр.

— Порвали... цепь? — прохрипел он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Как паутину? Это... как?!

Он резко повернулся к Эриху и Ульрике. Глаза его, широко раскрытые и полные ужаса, метались между ними.

— Это они?! Те... тени? Или... — его взгляд остановился на Эрихе, и в этом взгляде впервые за долгое время промелькнуло нечто, похожее на страх, — ...это твои «друзья» с белыми парусами решили войти без приглашения?!

В кабинете повисла гробовая тишина. Она была гуще и тяжелее всего, что наполняло эту комнату прежде. Её нарушало только тяжёлое, прерывистое дыхание рейтара, всё ещё не пришедшего в себя после бешеной скачки через весь город, да далёкий, нарастающий гул тревоги, доносившийся со стороны порта. Тревожные колокола уже начали свой перезвон, и звук этот, многократно усиленный ночной тишиной, разносился над спящей Морией, пробуждая её жителей от мирного сна.

Знание о магии перестало быть абстракцией, предметом учёных споров в трактирах и библиотеках. Оно приплыло на белых парусах и порвало стальную цепь, как гнилую нитку. И теперь оно направлялось прямо к ним.

Ночь над Морией перестала быть просто ночью. Она разверзлась, раскололась надвое — и одна половина её ещё хранила остатки тишины, а другая полыхала багровым заревом, поднимавшимся над портом, и крики, доносившиеся оттуда, были не криками боя, а воплями ужаса перед непостижимым.

Эрих выхватил шпагу. Лязг стали разорвал тишину дворцового крыльца, и голос его, перекрывший далёкий гул пожара, прозвучал как раскат грома:

— Обсуждать кончено! Невозможное — случилось! Я — за Вальдемаром!

Он уже бежал к воротам, не оглядываясь на Фотия и Ульрику, не дожидаясь ни согласия, ни возражений. Время слов истекло.

На улице перед дворцом ветер с моря нёс запах гари пополам с солью, и в этом ветре было что-то противоестественное — не просто дыхание пожара, а дыхание чего-то, чему не место в мире людей. Вальдемар фон Штауфен стоял в нескольких шагах от крыльца, и зрелище это было едва ли не более поразительным, чем зарево над портом: самый собранный, самый хладнокровный человек из всех, кого знал Эрих, стоял, как вкопанный, и лицо его в колеблющемся свете факелов было маской полнейшей, почти детской растерянности. Он даже не взглянул на подбежавшего Лихтенфельда. Его палец, дрожащий, непослушный, указывал в сторону порта, где кроваво-багровые сполохи небесного огня пожирали громадины трирем.

— Нет! — голос Вальдемара был сорван, и в нём прорывалась нервная, почти истерическая нота. — Нет, их не поднимали со дна! Когда они... таранили цепь... испачкались!

Он издал резкий, неуместный смешок — такой, какой вырывается у людей, чей рассудок отказывается принимать происходящее.

— Самое смешное, коллега... а где все?!

Эрих резко обернулся. Улица была пуста. Совершенно, противоестественно пуста. Только ветер гнал по камням сорванные с петель ставни да клочья пепла, принесённые из порта. Карета, та самая, что должна была везти герцога Фотия, стояла посреди мостовой — целехонькая, но кучер на козлах безвольно склонился набок, и вожжи выпали из его разжатых пальцев. Никого. Только они двое и пустая, вымершая улица, освещённая адским заревом.

И тогда заговорил воздух.

Голос возник ниоткуда — вернее, отовсюду сразу. Он был спокоен, тих и лишён человеческих интонаций, словно говорил не человек и даже не дух, а само пространство, сгустившееся в человеческий силуэт из холодного, неслепящего света. Силуэт этот проявился прямо посреди улицы, в нескольких шагах от обоих герцогов, и света в нём было ровно столько, чтобы обозначить фигуру, но не ослепить.

— Он не мертв, — произнёс голос, и слова эти были обращены, казалось, к обоим сразу. — И экипажи были. Они сейчас барахтаются в воде где-то между причалами, пытаются доплыть кролем до технического дока. Наверное, успеете. Допрашивайте.

Силуэт поднял руку — движение было плавным, как течение воды, — и указал на Вальдемара.

— Он вызвал меня. Но Повелители... здесь не было угрозы. Цепь разжимали клиньями и рычагами. Или пилили потихоньку. Это не магия. Но она... уже дышит в мире. Пока слабо. Вас спровоцировали.

Свет начал меркнуть. Силуэт расплывался, терял очертания, словно отражение в воде, по которой пошла рябь.

— Нет, я не ваша энциклопедия. Моё время здесь истекает. Неправильный Ракот способен пророчить кошмары. Защищайте его...

Последние слова растаяли вместе со светом. Улица снова погрузилась в ночь, и лишь зарево порта напоминало о том, что всё это — не морок, не видение, не коллективное безумие.

И тут же, словно по сигналу, из тени дворцовых колонн выскочили четверо рейтаров Фотия. Пистолеты их были наизготовку, лица искажены боевой яростью, и они бросились к Эриху и Вальдемару, прикрывая их своими телами, озираясь на пустую ночь, готовые стрелять в любую тень.

Эрих не убирал шпаги. Он обернулся к распахнутым дверям дворца, где в проёме виднелись бледные, потрясённые лица Фотия и Ульрики, и крикнул — не попросил, а именно приказал, и голос его был голосом человека, принявшего на себя груз командования:

— Фотий! Четырёх рейтаров — ко мне! И...

Он резко повернулся к Вальдемару. Их взгляды встретились, и в этом коротком, как удар клинка, обмене не было былой ненависти — было нечто иное, хрупкое и новое. Доверие? Нет, скорее признание общей угрозы. Общий шок, общий враг, общее знание, рухнувшее на них с небес вместе с голосом из света.

— ...и одну шпагу Вальдемара фон Штауфена! Кучер — в техдок! Живым!

Он уже бежал вниз, к порту, и шаги его гулко отдавались в пустых переулках. Вальдемар, стряхнув с себя оцепенение, молча выхватил свою шпагу и бросился следом. Четверо его рейтаров, до того стоявшие в тени, рванулись за своим герцогом — живые тени, закованные в сталь.

Фотий, стоя в дверях, коротко кивнул капитану охраны. Жест этот был краток и ясен, и четырёх алых плащей, сорвавшихся с места вслед за Эрихом, хватило, чтобы понять: старый морской волк сделал свой выбор. Улицы Мории, ещё минуту назад казавшиеся пустынными и вымершими, теперь кишели тенями. Горожане, солдаты, стражники — все бежали к порту, навстречу адскому зареву, навстречу непостижимому ужасу. И где-то там, в ледяной воде технического дока, барахтались те, кто мог дать ответы. Если, конечно, их успеют допросить до того, как ответы эти уйдут на дно вместе с обломками белых трирем.

Ночь над техническим доком Мории была неестественно тиха. Лишь потрескивание далёкого пламени в порту да плеск воды о промасленные сваи нарушали тишину, повисшую над этим местом, как саван. Багровые отблески пожара плясали на чёрной глади воды, и казалось, что сам док залит не морем, а кровью.
Из двадцати человек, плывших сюда от горящих трирем, до берега добрались только шестеро. Остальные превратились в кровавые пятна на воде — рейтары расстреливали их в упор, не давая выбраться на скользкие камни, а тех, кому всё же удавалось уцепиться за край причала, добивали шпагами. Эрих, тяжело дыша, выдернул клинок из груди второго пленника, которого сам же и заколол. Лицо его было бледным, почти серым в неверном свете пожара, а руки дрожали — не от страха, нет, от дикого, животного адреналина и осознания только что совершённого хладнокровного убийства. Он не отводил глаз от тела, словно надеясь, что оно вдруг встанет и докажет, что всё это — ошибка, морок, дурной сон. Но тело лежало неподвижно.
Вальдемар, напротив, был уже остывшим и собранным. Он вытирал лезвие шпаги о плащ одного из мертвецов — движения его были экономны и точны, как у человека, проделывавшего это сотни раз.
— Нас шестеро, — произнёс он ровным, почти скучающим тоном, каким докладывают о пустяковой хозяйственной трате. — Там плыло два десятка. Не знаю, кто они, но удержать двадцать человек до подхода основных сил Фотия... не стоит риска. Просто убьём лишних. Экономим время и силы.
Эрих сделал глубокий вдох. Его взгляд, всё ещё затуманенный, оторвался от трупа и встретился с холодными глазами Штауфена. В его собственных глазах не было спора — было признание жестокой необходимости, то самое, что отличает мальчика от мужа, а мужчину от полководца. Голос его прозвучал хрипло:
— Делай... как знаешь.
Молодость и стресс ещё клокотали в нём, сотрясая тело мелкой дрожью, но решение было принято. И он знал, что запомнит эту ночь навсегда.
Оставшиеся в живых пленники были жалки. Невысокие, тщедушные, в грубой, пропитанной солёной водой одежде, они жались друг к другу на краю причала, и лица их, обезображенные страхом и многолетней нуждой, не несли на себе ни малейшего отпечатка воинской выправки. Даже рядом с не самыми рослыми рейтарами Мории они казались карликами — не солдаты, не диверсанты, не наёмники. Просто люди, зачем-то брошенные в самое пекло.
— Простолюдины, — пренебрежительно бросил Вальдемар, окинув их холодным, оценивающим взглядом. — Отчаявшиеся.
Он выбрал самого крепкого на вид — жилистого, с глубоко посаженными бегающими глазами, какие бывают у крыс, загнанных в угол. Схватил его за ворот грязной, провонявшей рыбой рубахи, как щенка, и без видимого усилия отволок в сторону, за груду старых просмолённых канатов, подальше от остальных. Швырнул на землю, прижал коленом к скользким доскам и наклонился к самому уху пленного. Шёпот его был тихим и ледяным — так, наверное, говорит сама смерть, когда решает дать отсрочку:
— Начну ломать руками рёбра. Пока не заговоришь. Что это было? Вы — самоубийцы? Кто послал?
Пленный задыхался от ужаса. Зубы его выбивали дробь, и прошло несколько мучительных секунд, прежде чем он смог выдавить из себя первые слова. А когда они полились — полились без остановки, пулемётной очередью, словно плотину прорвало:
— М-мы из Аркиноса! Городок у пролива... в Западное море... со стороны домена Ракота!
Эрих, стоявший поодаль, приблизился и коротко кивнул:
— Рыбацкая деревня. Стены — от пиратов. Знаю.
Голос его был уже ровнее. Страх пленного, такой неприкрытый и животный, действовал отрезвляюще — словно напоминал, что перед ними не исчадия ада, а просто люди, по глупости или отчаянию попавшие в жернова чужой игры.
— Н-нам заплатили! — выкрикнул пленный, захлёбываясь слезами и слюной. — По семнадцать золотых! Каждому!
Вальдемар присвистнул сквозь зубы, не ослабляя хватки:
— Годовой оклад терцианца королевского домена. Ого. Кто заплатил? И что делать? Говори!
Пленный забился под его коленом, но тщетно.
— Ж-женщина! В сером! В вуали! Она дала деньги! Показала рисунок! Сказала... пройти вдоль побережья! Там, где старые пиратские триремы брошены! На них... на них ударить по коггу! С гербом!
Он судорожно выбросил руку в сторону пылающей гавани, где остовы трирем уже погружались в чёрную воду, шипя и пуская клубы пара.
— С гербом... ястреб! Ваш герб, господин! Она показала рисунок! На ваш корабль ударить! Всё! Я больше ничего не знаю! Клянусь! Не убивайте! Не ломайте!
Вальдемар отпустил воротник. Пленный рухнул на доски причала, рыдая и захлёбываясь, не в силах даже поднять голову. Герцог Востока медленно выпрямился. Лицо его оставалось каменным, но в глазах бушевала ярость — та особая, холодная ярость, что не ищет немедленного выхода, а откладывается в памяти до нужного часа. Он посмотрел на Эриха и заговорил тихо, но каждое слово падало тяжело, как удар молота по наковальне:
— На мой корабль. Под видом твоих людей. Или пиратов. Неважно. Чтобы я обвинил тебя. Чтобы мы схватились здесь, в Мории. Пока настоящая угроза копится за песками. Провокация. Чистой воды. И цена...
Он брезгливо пнул ногой лежащего пленного.
— ...семнадцать золотых за жизнь нищего рыбака.
Эрих почувствовал, как внутри у него что-то ожесточилось — окончательно и бесповоротно. Стресс уступил место ледяной, кристально чистой решимости. Он кивнул капитану рейтаров, стоявшему рядом с пистолетом в опущенной руке:
— Кончай это. Всех. Тихо.
Он уже разворачивался, чтобы идти докладывать Фотию и Ульрике. Женщина в Сером играла в очень тёмную игру, и они только что едва не стали её пешками, столкнувшимися лбами на морийской пристани. Теперь он это знал. И это знание жгло сильнее любой раны.

1. Рейтар без лишних слов поднял пистолет. Холодный металл упёрся в затылок всё ещё рыдающего пленного. Грохот выстрела глухо прокатился над водой, вспугнув чаек, дремавших на сваях. Шесть жизней — шесть отчаявшихся бедняков, купившихся на золото и ложь, — оборвались в эту ночь в техническом доке Мории. Ответы были получены. Цена вопроса оказалась горькой, как желчь, и тяжёлой, как свинец. Игра тени только начиналась, и первые её жертвы уже лежали в холодной воде, глядя мёртвыми глазами в багровое от пожара небо.