Эрих замер. Шпага, занесённая для удара, медленно, словно наливаясь свинцом, опустилась — и кончик клинка со звоном ударился о каменный пол. Короткий, резкий звук прокатился по тишине Оружейного зала и затих где-то среди древних доспехов, немых свидетелей этой странной дуэли. Лицо Эриха, ещё мгновение назад багровевшее от ярости и выпитого вина, стало мертвенно-бледным. Глаза, широко раскрытые, смотрели не на Вальдемара — они устремились куда-то в пространство за его плечом, в прошлое, в тот самый день, когда земля Долины Трёх Холмов ещё не превратилась в топь.

— Раздавить конями... Живой таран... Не посрамим...

Слова Вальдемара, как ледяные иглы, вонзились в самое сердце его детской травмы. Он вспомнил грохот копыт, от которого дрожала земля. Крики, сливавшиеся в единый, нечеловеческий вой. Пыль, смешанную с запахом крови и пота, забивавшую ноздри и горло. Вспомнил страх — липкий, животный страх, сжимавший горло ледяной рукой, — и яростное желание выжить, доказать отцу, что он достоин носить имя Лихтенфельдов. Вспомнил гордость, вспыхнувшую на краткий миг, когда терция выстояла. И вспомнил холодный, оценивающий взгляд Артура после боя. Ни похвалы, ни одобрения — лишь сухой, короткий кивок: «Жив. Молодец». Словно это был не подвиг, а минимум того, что от него ожидали.

— Ты... — голос Эриха сорвался. Он стал хриплым, едва слышным, лишённым прежней ярости, но полным леденящего, почти невыносимого прозрения. — Ты хочешь сказать... что я был... живым щитом? Что отец... бросил меня туда, зная, что я могу погибнуть... лишь чтобы укрепить дух солдат? Чтобы привязать их к месту моей возможной гибели?

Он медленно поднял глаза на Вальдемара. В них не было ненависти — по крайней мере, не к нему. Там было нечто куда более страшное: крушение последнего кумира, последней опоры в памяти об отце. Фундамент, на котором он строил всю свою жизнь, дал трещину.

Вальдемар опустил шпагу окончательно, уперев её остриём в пол. Лицо его потеряло все следы прежнего шутовства и провокации. Оно стало жёстким, почти аскетичным — лицом стратега, констатирующего жестокую правду войны, без прикрас и без снисхождения.

— Бросил? Нет, Эрих. Он поставил тебя. Туда, где было максимально безопасно в рамках его плана. В центр терции, под защиту лучших пикинёров. Он знал, что конница не сможет пробить строй с ходу. Он знал, что я брошу все силы, чтобы сломить этот участок — участок, где стоит наследник Лихтенфельдов. Он знал, что это даст ему время для главного удара.

Вальдемар выдержал короткую паузу, и взгляд его стал пронзительным.

— Он использовал тебя. Да. Как фактор моральной силы. Как приманку для моих лучших рыцарей. Как... стратегический ресурс. Ты был не щитом, Эрих. Ты был ключом к победе в той схватке. Самым ценным ключом, который у него был. Риск был? Конечно. Но Артур Лихтенфельд не бросал сыновей на смерть без расчёта. Он ставил их так, чтобы победа была вероятнее, а они — живы. Ты выжил. Терция выстояла. Он победил.

Вальдемар горько усмехнулся и покачал головой.

— Просто цена этой победы для тебя... оказалась выше, чем он, наверное, предполагал. Она отняла у тебя веру в него. А без этой веры... — Он махнул свободной рукой в сторону окна, за которым виднелись шатры его баронов, собравшихся на съезд. — ...тебе сложно быть тем ключом, который нужен сейчас.

Эрих отшатнулся, будто от удара. Слова Вальдемара не оправдывали отца — они объясняли его. И это объяснение было ледяной водой, обрушившейся на душу. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног. Всё его юношеское бунтарство, его отказ от титула в первые дни после гибели отца, его застарелое чувство вины перед Роландом и павшими солдатами — всё это коренилось в той детской травме, в ощущении, что он был всего лишь разменной монетой в руках великого полководца. А Вальдемар говорил: ты был не монетой. Ты был королевской фигурой на шахматной доске Артура. Ценной. Рискованной — но ценной. И игра была выиграна.

«Цена для тебя оказалась выше».

Эрих закрыл глаза. Пальцы его сжимали эфес шпаги так, что костяшки побелели. Когда он заговорил снова, голос его был тихим и страшно, безмерно уставшим:

— Значит... ты здесь не только затем, чтобы женить меня на дочери Нирода и обеспечить Западу наследника? Ты здесь затем, чтобы... найти ключ? Ключ к тому, чтобы я снова стал тем, кем меня видел отец? Ценным ресурсом? Приманкой? Живым знаменем?

Вальдемар ответил не сразу. Он смотрел на молодого герцога долгим, изучающим взглядом, и в этом взгляде читалась холодная, безжалостная честность.

— И это тоже. Но не только. Нам нужен не просто наследник Запада, Эрих. Нам нужен герцог, который понимает цену власти и свою роль в этой игре. Который не бежит от титула из-за детских обид, но и не рвётся в бой, как самоубийца, потому что ему «нечего терять». Герцог, который знает, что его жизнь, его брак, его имя — это оружие. Мощное оружие. Как шпага.

Он легко взмахнул боевым клинком, который всё ещё держал в руке.

— Ею можно фехтовать красиво в зале. А можно — убивать в бою. Твой отец научил тебя держать её в руках. Но научил ли он тебя применять? Не как солдат, а как правитель? Вот чему, возможно, нам придётся учиться вместе. Пока орда Людовика и его Серой Карги не вышла из пустыни. А дочь Нирода... — уголок его рта дрогнул в подобии улыбки, — ...это лишь первый шаг. Укрепление твоего положения. Создание твоего наследия. Чтобы у тебя было что защищать. Чтобы ты перестал быть просто... ключом в чужой стратегии. Чтобы стал кузнецом своей.

Вальдемар резко воткнул шпагу обратно в стойку у стены. Звук металла, входящего в дерево, прозвучал как точка в их странной дуэли — дуэли не на клинках, а на словах, где каждый удар попадал в цель.

— Подумай об этом, Лихтенфельд. А теперь, если не хочешь, чтобы твоя сестра заподозрила, что мы тут режем друг друга в куски, или того хуже — договорились о чём-то без её ведома... пойдём к столу. У Нирода, кстати, помимо дочери, есть ещё и флот. Небольшой, но... он может пригодиться. Когда орда придёт.

Он повернулся и направился к двери зала, оставив Эриха одного среди стен, увешанных оружием предков. Тишина сомкнулась над молодым герцогом, и в этой тишине он слышал только стук собственного сердца. Голова его была полна леденящих откровений и тяжёлой ответственности, которая теперь уже не казалась просто бременем наследства. Она стала холодным, отточенным клинком власти. И этот клинок ему предстояло научиться держать. И использовать.

Большой Герцогский Зал гудел сотнями голосов, но когда началась церемония присяги, гул этот стих, сменившись гробовой тишиной. Тысячелетние камни стен, казалось, впитали в себя каждое слово, каждый звук шагов, каждый вздох. Элеонора, стоявшая перед троном, на котором восседал маленький Ракот, произнесла слова, эхом разнёсшиеся под сводами:

— Ваша честь — наша честь, наши дома — ваши дома.

Вальдемар фон Штауфен, стоявший чуть позади Эриха, позволил себе едва заметный, одобрительный кивок. Королева усвоила урок: она не просто принимала клятвы, она вплетала герцогов в саму ткань легитимности короны, делая их честь неотделимой от своей. Это был язык власти, и она говорила на нём безупречно. Ульрика, стоявшая в тени колонны чуть поодаль от трона, ловила каждое слово, каждый жест. Её взгляд то и дело скользил к брату. Эрих стоял прямо, и лицо его было непроницаемой маской Повелителя Скал — точь-в-точь такой же, какую носил их отец. Но Ульрика знала его слишком хорошо. Она знала, какой вихрь мыслей крутился за этим каменным фасадом после разговора с Вальдемаром.

Пир во дворе замка обрушился на гостей оглушительным шумом. Три уровня столов — для королевской семьи и герцогов под расшитым золотом балдахином; для графов и баронов под навесами из алого и синего сукна; для рыцарей и оруженосцев под открытым небом, где жареные быки истекали соком на вертелах, — создавали живой, дышащий срез иерархии всего королевства. Элеонора сидела во главе верхнего стола, маленький Ракот копошился на коленях у няни рядом с ней. Ульрика заняла место хозяйки замка по правую руку от королевы, напротив Эриха и Вальдемара. Герцоги Юга, Лагербьелке и Нирод, расположились чуть дальше, и их дочери — в том числе та самая пятнадцатилетняя дочь Нирода, о которой шла речь, — сидели позади, в свите, скромно опуская глаза и лишь изредка бросая быстрые, любопытные взгляды на молодого герцога Запада.

Когда первый церемониальный кубок — разбавленное водой вино для королевы — был осушён, Элеонора поставила бокал на стол с мягким, но отчётливым стуком. Шум за верхним столом стих. Её голос, тихий, но разнёсшийся над притихшим двором, прозвучал как удар колокола:

— Герцоги. Вы принесли клятву. Вы получили право карать и миловать от имени короны в своих землях. Но остался... домен. То, что ещё зовётся королевским. Там гнездится измена, верная узурпатору. Там льётся кровь верных нам людей. — Она посмотрела попеременно на Эриха и Вальдемара, и взгляд её был взглядом не скорбящей вдовы, а регента, требующего отчёта. — Когда? Когда вы двинетесь, чтобы очистить домен от скверны Людовика? Через месяц, как мы условливались? Или... раньше? Вы действуете с нашего слова. Ваше слово — закон там, где ещё не поднялось наше знамя. Когда?

Вальдемар отпил из кубка и поставил его с тем же мягким стуком, каким королева опустила свой. Голос его был низким, деловитым, без тени сомнения или колебания:

— Ваше Величество. Мои бароны и их рыцари здесь. Они присягнули. Их конница отдохнула в пути. Лошади накормлены. Запасы фуража и провианта для похода уже движутся к границам домена с Востока. Через неделю я пересеку границу. Мои разведчики уже там. Списки... — он не уточнил, что это за списки, но все поняли без слов: списки тех, кто кричал «Да здравствует король Людовик!», — ...составлены. Мы начнём с восточных крепостей, запирающих путь в столицу. Чистка будет быстрой. Жестокой. Чтобы не осталось сомнений, кто теперь хозяин в домене.

Эрих не сразу поднял взгляд. Он смотрел на тёмное вино в своём кубке, и в его глубине, казалось, видел отблески Долины Трёх Холмов и тёмные воды Чёрной речки. Когда он заговорил, его голос был тише, чем у Вальдемара, но таким же твёрдым — твёрдым, как скала его предков. Он смотрел не только на королеву, но и на Ульрику, на герцогов Юга, и в его взгляде читалась та самая холодная решимость, которую он, сам того не зная, перенял у отца.

— Запад готов. Терции восстановлены. Конница собрана. — Он сделал короткую паузу, и его взгляд на мгновение встретился со взглядом Вальдемара. В этом коротком, как удар клинка, обмене не было прежней юношеской ярости — лишь холодная решимость стратега, осознавшего свою роль. — Мы двинемся одновременно с Востоком. Через неделю. Удар с Запада и Востока. Чтобы ни у кого в домене не осталось иллюзий о спасении или выборе стороны. Мы сожмём измену в тиски и раздавим. — Он отпил из кубка и поставил его на стол. — Ваше слово, Ваше Величество, дало нам право. Мы его используем. Полностью.

Элеонора кивнула. В её глазах мелькнуло удовлетворение, смешанное с пониманием всей тяжести того, что только что было произнесено.

— Хорошо. Через неделю. Да пребудут с вами Создатели... и ваша решимость.

Она подняла кубок в тост, но это был тост не за победу — за начало тяжёлой, кровавой работы. Весь ближний стол последовал её примеру, и в наступившей тишине слышался лишь звон серебра и хрусталя.

Ульрика смотрела на брата, и в её взгляде смешивались тревога, гордость и глубокая, запрятанная печаль. Он принял бремя. Не просто мести, а управляемого насилия — того самого, что превращает мальчика в мужчину, а наследника в правителя. Он стал тем, кем должен был быть. Цена была видна в его глазах.

Герцоги Юга обменялись быстрыми, понимающими взглядами. Скорость и согласованность действий Востока и Запада их впечатлили — и насторожили. Они прекрасно понимали подтекст: после домена настанет их черёд подтверждать лояльность. Дочь Нирода, сидевшая позади отца, украдкой взглянула на Эриха. Этот мрачный молодой герцог, чьё лицо казалось высеченным из камня, был тем, кому, возможно, её и отдадут. И она не знала, пугает её эта мысль или... нет.

Вальдемар уловил перемену в Эрихе. Холодный расчёт вместо слепой ярости. «Наконец-то», — подумал он про себя и едва заметно коснулся краем своего кубка кубка Лихтенфельда в молчаливом, почти неуловимом согласии. Партнёр — а не просто союзник по необходимости — начинал формироваться. Пусть и в горниле предстоящей крови.

Шум пира поднялся снова. Слуги внесли новые блюда, заиграли музыканты, и над двором поплыли звуки виол и лютен. Но за столом герцогов и королевы висело новое, тяжёлое понимание. Неделя была отсчитана. Начиналась зачистка. Игра за королевство вступала в самую мрачную, самую кровавую фазу. А где-то далеко на юге, за бескрайними песками, Женщина в Сером уже собирала орду, и время работало против них.

Тишина, наступившая после слов герцогов, была гуще морийского тумана. Звон кубков замер. Слуги застыли с подносами в руках, не решаясь шевельнуться. Даже ветер, до того лениво шелестевший знамёнами на башнях, будто притаил дыхание. Все взгляды — придворных, рыцарей, баронов, слуг — устремились к южным герцогам, и в этих взглядах читалось предвкушение развязки, которая назревала весь этот долгий, напряжённый день.

Лагербьелке вспыхнул мгновенно, как сухой порох. Его лицо, ещё секунду назад покорно-учтивое, приличествующее случаю, налилось багровой краской. Он вскинулся, опрокидывая кубок локтем, и тёмное вино разлилось по белоснежной скатерти — густое, алое, как свежая рана.

— Назначить?! — его голос, привыкший перекрывать грохот битвы, грянул над двором, заглушая всё. — Сыновей?! Герцогами?! Пока я жив?!

Он ударил себя кулаком в грудь, и под дорогим камзолом отчётливо звякнула кольчуга — старый вояка даже на пир не явился без брони.

— Вы что, нас за выживших из ума стариков держите, Штауфен?! Чтобы мы отступили в тень, пока вы, молодые волки, делите королевство?! Я не старый мех, чтобы меня списывать! Мои войска стоят на границе с пустыней! Мой флот...

— Ваши войска и флот, герцог, — перебил его Вальдемар, и голос его был ледяным и неумолимым, как скальпель хирурга, — пока что не остановили ни одного рейда кочевников из той самой пустыни. Ваш флот теряет корабли у своих же берегов. Разрозненно.

Он сделал крошечную, едва заметную паузу, и взгляд его впился в багровеющее лицо Лагербьелке, как остриё клинка.

— Совет Повелителей и Ракота должен быть единым. Быстрым. Решительным. Нам нужны правители, чья энергия равна угрозе. Ваши сыновья... — он кивнул в сторону молодых людей, сидевших за спинами отцов с лицами, побелевшими от неожиданности, — ...обучались военному делу и управлению. Они знают свои земли. Они — будущее. Ваша мудрость им нужна как совет. Не как бремя власти в час, когда королевству нужна молниеносная реакция, а не осторожность прожитых лет.

Нирод не взорвался, как его сосед. Он сидел, как изваяние, недвижимый и бледный, и только пальцы его медленно, ритмично сжимали и разжимали эфес ножа на поясе. Глаза его, узкие и хитрые, беспрерывно метались между Вальдемаром, Эрихом, королевой и своей старшей дочерью Лианой. Девушка сидела, опустив глаза, но шея и уши её пылали таким ярким румянцем, что не заметить этого было невозможно. Предложение Эриха о браке висело в воздухе, смешавшись с ядовитым ультиматумом Вальдемара, и Нирод, старый политик, нюхом чуявший расстановку сил, понимал: его загнали в угол.

— Назначить сыновей... — заговорил он наконец, и голос его был тихим, шипящим, как раскалённый металл, опущенный в воду. — Это... небывалая наглость, фон Штауфен. Вы предлагаете нам добровольно сложить с себя власть? Под предлогом... энергии?

Он бросил быстрый взгляд на Лагербьелке, ища поддержки, но тот лишь пыхтел, багровый и страшный, не в силах вымолвить ни слова от душившей его ярости.

— А если мы скажем «нет»?

Вальдемар не моргнул. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Тогда вы останетесь герцогами. И будете нести полную ответственность за оборону своих южных рубежей перед лицом орды Людовика и его Серой Карги. Сами. Без быстрой помощи Востока или Запада, которые будут заняты защитой сердца королевства.

Угроза повисла в воздухе, тяжёлая и недвусмысленная. Разделяй и властвуй. Сопротивляешься — остаёшься один, и да помогут тебе Создатели, когда орда хлынет через твои границы.

И тут встал Эрих. Его движение было резким, привлекшим всеобщее внимание, и сотни глаз обратились к нему. Он смотрел не на разъярённых герцогов — он смотрел прямо на Лиану Нирод. Лицо его было бледным, но решительным, и в этом лице не было ни капли романтики. Только холодный металл политики.

— Герцог Нирод. Моя просьба о руке вашей дочери, леди Лианы, — искренна.

Голос Эриха звучал громко и чётко, перекрывая натянутую, звенящую тишину.

— Запад нуждается в будущем. В наследнике. Союз наших домов укрепит южные границы королевства лучше любого договора. Леди Лиана... — он слегка склонил голову в её сторону, и жест этот был исполнен формального, почти церемониального уважения, — ...прославлена умом и добродетелью. Я прошу её руки, чтобы вместе строить защиту королевства.

Это была не просьба влюблённого. Это был ультиматум правителя. Примите наше условие о сыновьях — и получите союз с Западом через брак. Откажетесь — останетесь в изоляции, и никакие старые заслуги вас не спасут.

Королева Элеонора замерла на своём месте. Её пальцы судорожно сжали подлокотники кресла, да так, что побелели костяшки. Она видела игру Вальдемара и Эриха как на ладони — жёсткую, беспощадную, но, возможно, необходимую. Её взгляд, полный тревоги, устремился к Ульрике, ища то ли поддержки, то ли подтверждения, что она правильно понимает происходящее.

Ульрика сидела с каменным лицом, но внутри у неё всё кипело. Он что, с ума сошёл?! Жениться по расчёту, как старый скряга, торгующийся за приданое?! И этот подлый ход Вальдемара — вынудить южан отречься в пользу сыновей, привязав это к сватовству... Но разум, холодный и безжалостный разум старшей сестры и хозяйки замка, уже напоминал: безопасность королевства. Сила. Наследник для Запада. Она встретила взгляд королевы и едва заметно кивнула. Поддержать. Сейчас нужно поддержать, и будь что будет.

Нирод посмотрел на дочь. Лиана медленно подняла глаза. В них не было страха. Не было девичьего смущения или протеста. Была оценка. Холодный, цепкий расчёт, достойный дочери политика. И — понимание. Она знала цену власти. Она выросла, зная её. И в этом взгляде, обращённом к отцу, Нирод прочитал не мольбу о защите, а молчаливое согласие с неизбежным. И — возможность. Возможность для их дома стать частью новой, могущественной коалиции через брак с Повелителем Скал. С самим Лихтенфельдом.

Старый герцог закрыл глаза. Всего на секунду — но в эту секунду, казалось, пролетела целая жизнь. Когда он открыл их снова, в них не было ни ярости, ни гордости. Лишь усталая покорность и глубокая, застарелая горечь.

— Я... — он сглотнул ком, подступивший к горлу, — ...принимаю вашу просьбу, герцог Лихтенфельд. Лиана... будет счастлива служить Западу и короне.

Он не сказал «согласна». Он сказал «будет служить». Это был акт капитуляции и политической сделки одновременно — замаскированный под любезность, но понятный всем присутствующим. Он повернулся к Лагербьелке, чьё лицо выражало немой вопрос и бессильную, клокочущую ярость.

— И... насчёт назначения сыновей, Лагербьелке... — Нирод тяжело вздохнул, и в этом вздохе был хруст ломающегося хребта, — ...Вальдемар фон Штауфен, к несчастью... прав. Время требует новых сил. Я поддержу это перед короной. Мой сын... готов принять титул и ответственность. С моим советом.

Лагербьелке, казалось, вот-вот лопнет от бессильной злобы. Он посмотрел на своего сына — молодого, крепкого, но с глазами, полными растерянности перед внезапно свалившейся на него ношей. Посмотрел на Нирода — того, кого он считал союзником и кто только что предал их старую солидарность ради политической выгоды. Посмотрел на каменные лица Вальдемара и Эриха, на молчаливую королеву, застывшую на своём троне. Он был один. Один против новой реальности, которую только что выковали у него на глазах.

Его плечи сгорбились. Он не сказал ни слова. Ни единого. Просто резко отвернулся, схватил новый кубок, услужливо наполненный расторопным слугой, и залпом осушил его до дна. Его молчание было страшнее любого крика. Это было признание поражения. Полного и безоговорочного.

Вальдемар поднял свой кубок. В его глазах не было триумфа — лишь холодное удовлетворение от выполненной задачи.

— За будущее королевства! — провозгласил он, и голос его разнёсся над притихшим двором. — За новых герцогов Юга! За союз Запада и Юга!

Голоса, подхватившие тост, звучали неровно. Среди них были искренние — молодые рыцари, сторонники перемен, уставшие от старых порядков. Были вымученные — придворные, всегда ловившие направление ветра. Были полные горечи — свита Лагербьелке и старые вассалы Нирода, понимавшие, что их мир только что рухнул. Эрих чокнулся кубком с Ниродом, глядя в глаза будущему тестю, и ни один мускул не дрогнул на его лице. Он совершил то, что должен был совершить как герцог. Цена этой победы — его собственная свобода и ярость южан — была лишь первым взносом в долгую войну за выживание.

А Лиана Нирод смотрела на своего жениха поверх края нетронутого кубка, и в её глазах, поверх страха и смирения, уже загорался холодный огонь амбиций. Она станет герцогиней Запада. Она будет женой Повелителя Скал. И она знала: игра, в которую её только что втянули, — самая опасная из всех, что ей доводилось видеть. Но она была дочерью своего отца. И она не собиралась проигрывать.

Парк замка Лихтенфельдов тонул в предвечерних сумерках. Воздух был наполнен запахом нагретой за день хвои и первых летних цветов. Эрих шел рядом с Лианой, неловко сжимая глиняный кувшин с вином – ненужный, забытый атрибут свидания, который он нес чисто автоматически. Тишина между ними была густой, нарушаемой лишь шелестом их шагов по гравию.
Лиана нарушила молчание первой, ее голос, легкий и насмешливый, резанул по натянутым нервам:
– Ваше высочество...
Эрих вздрогнул, оторвавшись от собственных мрачных мыслей:
– Дочерей герцогов так не называют, – поправил он машинально, даже не глядя на нее.
– Не важно, – парировала Лиана, легко обходя лужайку, – вы уже завтра герцогиня. – Она подчеркнула титул, и в ее голосе прозвучала не то издевка, не то констатация факта. – Нам придется консумировать брак. Мне... жаль, что мы были не знакомы до этого. – Он выпалил это, глядя куда-то в сторону вековых дубов, чувствуя, как горит лицо. Это была правда. Голая, неудобная правда их положения.
Ответом ей стал неожиданный, заливистый, чисто девчачий смех. Звонкий и чуть нервный.
– Позвольте называть вас милорд? – спросила она, внезапно остановившись и повернувшись к нему. Ее глаза в сумерках казались огромными и очень темными. – А вы будете моим господином? – Вопрос висел в воздухе, откровенный и провокационный.
Эрих наконец посмотрел на нее. На ее тонкое, умное лицо, на едва уловимую усмешку в уголках губ. Что-то в нем дрогнуло – усталость от пафоса, от тяжести титула, от этой бесконечной игры.
– Хоть пирожком, – выдавил он с натужной улыбкой, – только не в печку.
Лиана рассмеялась снова, уже искреннее.
– Хорошо, милорд. – Она сделала пару шагов вперед, заложив руки за спину. – Вы знаете, что в наших кругах о вас говорят? – Она кивнула в сторону замка, откуда доносились приглушенные звуки продолжающегося пира.
– Надеюсь, ничего... ужасного? – Эрих пошел за ней, кувшин все еще в руке.
– Ох, – ее голос зазвенел легкой, почти театральной интонацией, – говорят разное. Но в основном – вот что. Дважды он сражался с величайшим полководцем континента! – Она обернулась, идя задом наперед, смотря ему прямо в глаза. – Первый раз – удержал его конницу голыми руками! Ну, почти. После разгрома конницы отца, отвел под ударами две трети...
– Половину, – поправил Эрих автоматически, нахмурившись. Воспоминания о Долине Трех Холмов были остры, как заноза. – Половину пеших. Бывших сапожников, кузнецов и крестьян. Под ударами кавалерии фон Штауфена.
– ...половину пеших, – повторила Лиана, не смутившись, – под ударами кавалерии фон Штауфена. Отразил! Дрался как... щенок волкодава, у которого нет шанса против волка. Но щенок смог! – Ее глаза блеснули в полумраке. – А потом... около Черной речки. О, милорд, расскажите! Что это было? Говорят, вы отбились и натурально выиграли, имея сорок изувеченных пехотинцев против свежих пятидесяти рыцарей? Правда ли, что после этого сам герцог фон Штауфен молил о союзе? – Она сделала паузу для эффекта. – И что потом вы вместе дрались с призрачными кораблями? А еще... – ее голос стал чуть тише, заговорщическим, – ...он – один из богатейших лордов континента. Его земли больше, чем все семнадцать герцогств вместе взятые. И ему... двадцать два года? Или уже двадцать три?
Эрих смотрел на нее. На эту девушку, которая за несколько минут пересказала ему его же жизнь – кровавую, героическую и трагическую – с легкостью и почти восхищением. В ее словах не было лести. Была констатация фактов, поданная с искренним, почти девичьим интересом к легенде, в которую ему самому было странно верить.
– Двадцать два, – ответил он, голос потерял часть прежней скованности. – Двадцать третий... я встречу в походе, судя по всему, моя невеста. На очистку домена.
Лиана снова повернулась и пошла рядом, тихо сопя от смеха.
– А я-то думала, что мне уготовано... – начала она, и в ее голосе вдруг прозвучала легкая, но отчетливая горечь. – Отец боялся Артура Лихтенфельда. Страшно боялся. Свататься к вам не смел даже в мыслях. Фон Штауфен... на тот момент еще имел живую супругу, и говорят, искренне любил ее. Так что... – она взмахнула рукой, – ...моя судьба виделась где-то за морем. К т.н. "герцогам" севера. Четыре города. Сорок деревень. Люди, которые войне предпочитают торговлю, селедку и толстые кошельки. – Она посмотрела на него искоса, с внезапной серьезностью. – Так что... да, милорд. Не все так уж и плохо. По сравнению с селедкой и толстым кошельком где-нибудь в тумане... – Она махнула рукой в сторону величественных очертаний замка ее будущего мужа, – ...здесь куда интереснее. И щенок волкодава... – она добавила чуть шепотом, – ...куда симпатичнее.
Эрих остановился. Посмотрел на нее – по-настоящему посмотрел. На умную, красивую девушку, которая оказалась не просто разменной монетой, а человеком, способным видеть его – и войну, и богатство, и титул – сквозь призму иронии и... принятия. Он увидел в ее глазах не покорность жертвы, а вызов. И азарт.
Мучительная улыбка наконец тронула его губы – на сей раз чуть более искренняя.
– Интереснее... – повторил он, глядя на кувшин в своей руке. – Пожалуй, да. – Он вдруг поднял кувшин. – Может, все-таки... выпьем за это? За интересное будущее? И за то, чтобы селедка осталась на севере?
Лиана рассмеялась – звонко, весело, сбрасывая остатки напряжения.
– Милорд, – сказала она, делая реверанс, в котором была и насмешка, и внезапная теплота, – это первое разумное предложение, которое я от вас слышу с момента нашей помолвки. Давайте выпьем. Хотя бы за отсутствие селедки!
Они нашли каменную скамью под старым дубом. Эрих, наконец откупорив кувшин, налил вина в две простые дорожные чаши. Звон стекла о стекло прозвучал странно громко в тишине парка. Не за будущее королевства. Не за союзы. Не за войну. Просто за то, что двое чужих людей, связанных политикой и необходимостью, нашли в этот вечер тонкую нить понимания. И, возможно, начало чего-то большего, чем просто консумация брака. Хотя селедка, конечно, была отличным аргументом.