Жаловаться на жизнь супруги не хотели. Так уж вышло, что Иллирия и Аргост осели на восточных землях, под самым крылом кафедры Земли Ордена Могучих Магов. Формально – управляющий был, налоги собирал, ополчение в случае чего созывал. Но времена стояли тихие, налоги – терпимые, а ополчение больше в списках числилось, чем в деле. Не то что на Юге. Там, поговаривали, и кочевники то и дело шалили, и ополчение по тревоге поднимали чаще, и налоги драли так, что жители только ахали. Хоть и считалось – тоже земля Ордена, но чувствовалось, что власть там у тех самых управляющих. А кто они такие? Еще с допотопных времен – рабовладельцы. Иллирия знала не понаслышке: сама-то из вольноотпущенников происходила. Потом пришел Орден, кафедра Огня показала особо несговорчивым рабовладельцам, где раки зимуют – в прямом смысле, огнем выжигая непокорных. Рабство отменили. Вот только бывшие хозяева жизни ловко перекрасились в управляющих территориями, пристроились к магам. И на Юге, слышала Иллирия, вовсю пользовались своим положением: и налоги себе в карман гребут, и право первой ночи, будто в темные века, практикуют. Гадость одна.
А тут, на Востоке, под сенью кафедры Земли, где маги стихийные, могучие да, как выяснилось, с головой, жилось иначе. Налоги знали какие брать – по силам и справедливо. В неурожай не бросали на произвол судьбы – помощь шла, и для магов это было делом принципа. Земля-кормилица под их присмотром будто добрее становилась.
Помнила Иллирия, как пришел новый главный кафедры – Лихт. Молодой, глаза острые, смотрел на поля не как барин, а как ученый. И вынес он приговор, от которого мужики чуть скиснуть не успели: треть всех пахотных земель вывести из-под зерна, засеять клевером! Тихий ропот пополз по деревням. Кто ж добровольно урожай свой урежет? Хоть и отменил Лихт тех осточертевших всем «наказующих» – мелких магишков, что только и делали, что искали повод кого-нибудь морозом пришпандорить или корнями опутать за малейшую провинность. Но землю-то отнимают! Люди ворчали исподтишка, открыто высказаться боялись – все же маг, да главный.
А Лихт, узнав о ропоте (а как он узнал – для всех загадка, земля, что ли, ему шептала?), не грозить стал, а считать. Чуть ли не до зернышка высчитал каждому хозяину, сколько тот недополучит из-за его проклятого клевера, и компенсацию выдал. Натурой, зерном. Честно. Народ приумолк, но недоверие в глазах осталось.
Два года цвели клеверные поля, гудели шмели. А на третий, по указу Лихта, ту самую отдыхавшую под клевером треть земли вспахали да засеяли пшеницей. И случилось чудо. Земля, что два года набиралась сил под зеленым покровом, отдала урожай такой, что старики крестились, а молодые только ахали – в два, а то и в три раза больше обычного! Излишек зерна был таким, что люди сами, без приказа, понесли назад в закрома кафедры то самое зерно, что им когда-то выдал Лихт в компенсацию. Стыдно стало перед его прозорливостью. Не жизнь, а правда – маленькая сказка.
И уж точно не та жизнь, где какой-нибудь управляющий мог безнаказанно творить произвол. Помнила Иллирия случай с юношей Амесом, из соседней деревушки. Обвинили его в страшном – будто силой взял девушку Киру (или Кайру, точно не помнилось имя). Прискакали стражники, скрутили парня, заперли в пустующей избенке на отшибе. Мать Амеса, узнав, в слезы, собралась уже в крепость кафедры идти, правды искать. Да не успела. Маги сами приехали. Не в каретах, не с шумом – пришли тихо, двое. Подошли к тому месту, о котором шептались, где все якобы случилось. Приложили ладони к земле. И сидели так, недвижно, часа два. Народ издали столпился, не дыша.
А потом объявили: связи были, да по согласию. Кира оклеветала Амеса. Теперь она сама сортиры в крепости кафедры Земли мыть должна. Десять лет. Восемь, небось, уже отмыла. Справедливость восторжествовала быстро и неотвратимо, как удар лопаты о камень. Без магии судейской волокиты, без кривых толкований закона. Маги землю спросили – земля им правду сказала.
Иллирия смотрела на спокойные лица соседей, на полные амбары, на играющих детей, которым не грозила участь раба или жертвы произвола. Да, налоги платить надо, да, работа тяжелая. Но жили они под надежной защитой, по справедливым законам, где сила магии служила не устрашению, а порядку и урожаю. Где главный маг больше думал о плодородии почвы, чем о своем кармане. Где правду можно было найти, просто прикоснувшись к земле.
«Ну чем не сказка?» – подумала Иллирия, отрываясь от воспоминаний. Может, и записать когда-нибудь стоит все эти истории? Для детей. Чтобы знали, в каком удивительном краю им повезло родиться. Книгу Иллирии...

...«Ну чем не сказка?» – подумала Иллирия, отрываясь от воспоминаний. Может, и записать когда-нибудь стоит все эти истории? Для детей. Чтобы знали, в каком удивительном краю им повезло родиться. Книгу Иллирии...
Но даже в самой доброй сказке бывают тени. И самой долгой для Иллирии тенью стали семь лет пустой колыбели. Семь долгих лет она не могла понести дитя. Страх, холодный и липкий, сжимал сердце: а не уйдет ли Аргост? Кто станет терпеть бесплодную жену, когда вокруг столько здоровых девок? Ведь все знали – дело в ней, Иллирии. Помнила она, как Аргост, краснея и спотыкаясь, признался в молодости: была у него интрижка с девкой из дальнего хутора. Чудом тогда не женили – девчонка родила мертвого, да и родня не настаивала. Сам факт той истории был доказательством: Аргост-то плоден.
Но Аргост... Он не ушел. Не стал попрекать. Только крепче обнял как-то вечером, когда она снова зашлась в беззвучных рыданиях от безысходности: «Ты мне дороже ста сыновей, Иллирия. Будь что будет». Любовь его была тихой, как шум леса за окном, но такой же нерушимой. Она грела сильнее любого кафедрального очага.
А потом – словно сама земля под кафедрой Земли сжалилась. Через семь лет! Видано ли дело? Не гадость какая, а чудо! Иллирия понесла. И не девочку, а мальчонку – будущего наследника отцовского краснодеревщицкого дела! Аргост словно сбросил десять лет. Засиял, засуетился, ладил колыску из самого светлого ясеня. И назвали мальца Эгостом – крепко, по-отцовски.
Даже сам Лихт как-то заглянул в столярню к Аргосту – стол да стулья заказал. Единственное, где поправил мага – в выборе дерева. Настоял на дубе. «Крепче, – сказал, – под стать земле». Вышли стулья и стол тяжеленные, богатые. И платил Лихт, как маг: за работу щедро отсыпал два золотых, да еще сверху потраченного на материал – целый золотой! Богатство неслыханное. На эти деньги, даже с малышом на руках, можно было два года жить безбедно. Но Аргост разве мог сидеть без дела? Стружка в крови, запах древесины – его стихия.
Хотела Иллирия корову завести, хозяйство расширить. Но Аргост был непреклонен: «Родишь, выкормишь Эгоста здоровым – вот тогда и за коровой ходить будешь. Пока – никаких трудов тяжких!» В столярку и близко не пускал: «Мелкая стружка, Иллирия, норовит куда не надо попасть. Вредно!» За водой – не ходи, дров принести – не смей, даже по деревне без нужды не шатайся. Лежи, королева, вынашивай! Тяжело было привыкнуть к такой неге, но выносила она легко. И родила – быстро, словно земля сама помогла вытолкнуть дитя в мир. Повитуха на руки приняла крепенького бутуза: «Здоровяк, Иллирия! Настоящий дубок!»
И закрутилась новая жизнь. Аргост помолодел, песни за работой запел. Эгост рос, как все дети: сопли, ветрянка, детские болячки – не обошли стороной, но не привязывались надолго. Крепкий был паренек, землей, что ли, пропитанный.
Так и текли дни, наполненные стуком топора в столярне, смехом сына и запахом свежего хлеба. Пока однажды, когда Эгосту стукнуло девять, не загрохотали колеса по деревенской ухабистой улице. Не телега – карета. Богатая, темного дерева, с гербами, которых здесь не знали. А кони... Рядом с их деревенскими лошадками эти казались великанами, могучими и гордыми.
Остановилась карета прямо у их калитки. Иллирия, выглянув в окошко, обмерла. Из кареты вышли двое. Не в знакомых плащах магов Земли, а в иных, струящихся, с вышитыми знаками звезд и пламени. Маги. Но не их, здешние.
Они подошли к двери. Иллирия, сердце колотясь, не открыла. Ждала. Ждала, пока не пришел тот, кого знала и кому доверяла – местный маг Земли, что часто мимо их дома проходил. Только когда он кивнул из-за плеч незнакомцев, Иллирия дрожащей рукой отодвинула засов.
Маг Земли обратился к ним с Аргостом, собравшимся в горнице, где пахло деревом и простой едой:
– Так и так, Аргост, Иллирия. Гости эти – с Общей Магической Кафедры Ордена. Приехали по делу. О сыне вашем, Эгосте.
Аргост побледнел, Иллирия невольно сжала Эгоста, притихшего у ее юбки.
– Сын ваш, – продолжил маг Земли, – проявил склонность к магии. Не к нашей, земной, увы. Сила в нем другая зреет. Кафедра Общая желает взять его на обучение. В столицу.
Тишина повисла гулкая. Иллирия, оглушенная, от страха ли, от непонимания, выпалила первое, что пришло в голову:
– А ч... чего ж не на кафедру Земли? Здесь ж, рядом...
Маг Земли взглянул на нее без упрека, но с твердостью:
– Не ко мне, Иллирия. Не к земле душа его лежит. Право ваше есть отказаться. На нашей земле – вам за отказ ничего не будет. Но... – он кивнул на гостей, – маги Общей Кафедры ведают силами важными. Руки, пусть и маленькие, рабочие у них ценят. Компенсируют утерю помощника. И каникулы – четыре раза в год будет Эгост вас навещать. А вы... – маг запнулся, глядя на их простую горницу, на рабочие руки Аргоста, – вы сами сможете к нему ездить, да вот... сомневаюсь, что по карману вам такие поездки.
Слова "не к земле" прозвучали для Иллирии как приговор. Она смотрела на чужих магов в струящихся плащах, на их невозмутимые лица, на роскошную карету за окном, на испуганные глаза Эгоста, и мир ее "маленькой сказки" вдруг дал трещину. Сказка уходила за порог их дома, увозя самое дорогое – сына, в огромный, непонятный и страшный мир магии, к которой он "не к земле" лежал. И слезы, которые она так стойко сдерживала все эти счастливые годы, наконец хлынули, тихие и горькие.

...И слезы, которые она так стойко сдерживала все эти счастливые годы, наконец хлынули, тихие и горькие.
Но оказалось, сказка на этом не кончилась. Просто глава другая началась.
Первые четыре года были как глоток воздуха меж долгими зимами разлуки. Трижды в год (четвертый визит выпадал на летние каникулы подольше) приезжала казенная телега, доверху набитая ученическими сундучками да городскими гостинцами, а главное – Эгостом. Он выскакивал, подросший, глаза горят, и – прямо к матери, к отцу. Всех помнил, все рассказывал: и про строгих наставников, и про сложные заклинания, но больше всего жаловался, что очень много учиться надо. Три месяца в году родной крови, домашнего тепла, отцовской столярки, куда его пускали уже помощником – вот что было его настоящей отдушиной.
А потом, когда Эгосту стукнуло шестнадцать, он приехал сам. Не на телеге, а верхом. На коне таком, что деревня ахнула – не лошадь, а картина, сбруя украшена богато, но без вычурности. Деньги у него к тому времени завелись, стипендия да подработки магические. И что же? Все, до монетки, отдавал отцу с матерью. «Вам нужнее, – говорил, – я в Общежитии сыт, одет». А сам все голову ломал: «Как бы вам, мам, пап, городских пряников да конфет привезти? Больно они вкусные! Да вот беда – в дороге портятся, не придумал еще, как уберечь». Сердце Иллирии таяло от этой заботы, хоть и плакала тайком, провожая его обратно.
Когда же сыну исполнилось восемнадцать, подкатила к их дому уже не казенная, а личная карета. Скромнее той первой, роскошной, но – его. Герба на дверце не было. Эгост, войдя в дом, обнял родителей крепко, а потом вынул лист бумаги с наброском: «Батюшка, вырежи, пожалуйста. Хочу герб свой. Два столярных ножа – в память о тебе и твоем ремесле. И венок из клевера – в память о маме, о доме, о той земле, что меня вырастила и дала шанс». Аргост, этот кремень-мужчина, глянул на сына, на эскиз, а по щекам его – впервые в жизни – покатились слезы. Не говоря уж про Иллирию. Все было... слишком хорошо. Слишком. Как в той самой сказке, что она когда-то хотела записать.
В двадцать один год Эгост приехал уже важным магом. Лицо сосредоточенное, взгляд глубже, одежда дорогая, но без крика. «Я теперь один из десяти старших на кафедре Пространственных Связей, – объявил он за семейным столом. – Еще лет десять, от силы, – и войду в Совет Ордена». Гордость распирала Иллирию и Аргоста, но сын смотрел на их постаревшие лица, на скромный дом. «Переезжайте ко мне, в столицу. Куплю вам небольшой домик рядом с Кафедрой. Слуг приставлю двоих, чтобы все у вас было». Иллирия замерла, глядя на мужа.
Аргост покачал головой. Пятьдесят лет ему стукнуло, Иллирии – сорок два. «Климат тут наш, сынок, уж больно привычный. Воздух, земля... – Он махнул рукой в сторону своей столярки. – А без дела, без стружки под ногами, я зачахну. Кому я там, в вашем городе магов, нужен? Таких старых столяров – с три десятка на любой улице сыщется. А тут... тут мое место. Тут меня знают». Он помолчал, глядя сыну прямо в глаза. «А если тебя, Эгост, не затруднит к старикам ездить... Оставим как есть. Хорошо?» Иллирия видела – чувствовал отец. Чувствовал, что его время здесь, на этой земле, подходит к концу. Он цеплялся за свою сказку, за свой мир топора и дуба.
Чутье его не обмануло. Через два года Аргоста не стало. Сгорел он быстро, от непонятной хвори, что жаром изнутри выжигает человека дотла. Был крепкий дубовый пень – и нету. Осталась Иллирия одна в доме, где каждый уголок, каждый запах напоминал о муже, о их общей «маленькой сказке».
Сын примчался сразу. Стоял у могилы отца, молчаливый и строгий, как сама земля в ненастье. Потом обнял мать, иссохшую от горя. «Переезжай, мама. Теперь ты одна. Я рядом буду».
И Иллирия, глядя на пустую столярку, на слишком тихий дом, согласилась. Только попросила: «Домик, сынок, купи. Но без слуг. Пусть будет маленький. Мне... мне работой отвлекаться надо. Чтобы руки не пустовали». Чтобы хоть как-то заполнить ту пустоту, что оставил после себя Аргост, и ту трещину в сказке, что уже не залатать.
Так закончилась первая глава ее жизни. Глава под названием «Маленькая Сказка». А впереди была столица, дом сына-мага, и тишина, которую не могли заполнить ни золото Эгоста, ни его магические силы. Только работа. Только память. И Книга, которую она все еще надеялась когда-нибудь написать.

...И Книга, которую она все еще надеялась когда-нибудь написать.
Два года в столице текли, как сон наяву. Иллирия убирала свой маленький домик – механически, по привычке. Сын приходил, когда мог – урывками между делами Кафедры Пространственных Связей, Советом, бесконечными поручениями Ордена. Лицо его осунулось еще больше после смерти отца, но он старался для матери. Город понемногу переставал быть чужим: пруды с диковинными рыбами, величественные здания Кафедр (особенно Кафедра Земли, напоминавшая о прошлом), шумные рынки. Она даже видела однажды, как по улице шел... нет, не шел, а двигался живой труп – слуга какого-то мага Некросиса. Чувство было ужасное, холод по спине. Но были и радости – те самые невиданные пряники, о которых когда-то мечтал юный Эгост, теперь она могла купить их сама. Жить можно было. Не сказка, но покой. Сын добивался успеха, это было видно. Она им гордилась.
Но и тут все кончилось.
Он вбежал однажды вечером – не вошел, а именно вбежал, глаза горели лихорадочным, нездоровым блеском. «Мама! – выдохнул он, задыхаясь. – Хочу сделать тебе подарок! Небывалый! Ты больше не будешь болеть. Никогда. И жить будешь... очень долго!»
Иллирия встала, насторожившись. Что-то было не так в его лице, в голосе. «Эгост? Сынок, что с тобой? Ты...»
Не договорила. Лицо его вдруг исказилось гримасой нечеловеческой боли. Он вскрикнул – коротко, хрипло – и резко вскинул руки в ее сторону. Ни вспышек света, ни гула магии она не почувствовала. Только внезапную, глухую тревогу, сжимавшую горло, и... странное тепло, разлившееся по всему телу, будто выпила горячего чаю у печки. «Эгост!» – крикнула она, шагнув к нему, но он отстранился.
Потом он схватил со стола нож для хлеба. Обычный, кухонный. «Не бойся, мама, – прошептал он, и в его глазах мелькнуло что-то дикое, одержимое. – Совсем не больно. Смотри». Он быстрым, точным движением провел лезвием по ее предплечью. Иллирия вскрикнула от неожиданности и боли – порез был неглубокий, но кровь выступила ало.
И случилось чудо. Не магическое зрелище, а тихое, пугающее. Кровь будто втянулась обратно. Края пореза стремительно сомкнулись. Через миг на предплечье осталась лишь тонкая розовая полоска новой кожи, будто порез был неделю назад. В обычной жизни на такое затягивание ушли бы минуты, если не часы.
«Видишь, мама? – голос Эгоста звучал торжествующе и безумно. – Твой организм теперь... он регенерирует любое поражение. Сам! Вылечит любую болезнь. Ты... ты будешь жить вечно!» Он улыбнулся, но улыбка была страшной, не его.
Второй раз он вбежал. Нет, это было не бегом. Он парил в дверном проеме, в нескольких сантиметрах от пола, стремительный и невесомый, как призрак. И он... изменился. Черты лица заострились, кости выступили резче под кожей, казалось, он стал выше и одновременно тоньше, будто его тело прошло через какое-то жуткое, мгновенное обновление. Глаза метали искры паники и ярости.
«Проклятый Лихт! – выкрикнул он, голос дребезжал, как натянутая струна. – Все! Да-да, тот самый, маг Земли, главный! Все узнал!» Он влетел в комнату, не касаясь пола. «Сил... сил ему противостоять нет! Он... он договорился с ними! Со Светозарными! Из Откровений! Духи Света, помощники богов...» Он задыхался, судорожно хватая со стола древний, потрепанный манускрипт, страницы которого светились мерцающим, нездешним светом. «Надо... надо найти защиту...»
Он упал в кресло, лихорадочно начал листать хрупкие страницы, бормоча заклинания на незнакомом языке. Иллирия стояла посреди комнаты, окаменев от ужаса, не понимая, что происходит, но чувствуя ледяную волну неминуемой беды.
Неожиданно... Не было грохота, не было взрыва. Просто... крыша их маленького домика исчезла. Словно ее стерли ластиком. Над ними открылось ночное небо столицы, но его затмили две ослепительные фигуры. Они были слеплены из одного лишь света – чистого, невыносимо яркого, холодного. У них не было лиц, лишь очертания человекоподобных форм, излучающих бездушное, всевидящее сияние. Они парили высоко, внимательно глядя вниз – на Эгоста, скрючившегося над манускриптом, и на Иллирию, застывшую в центре комнаты.
Раздался звук – не гром, не вой. Резкий, пронзительный, свист, режущий слух и душу. Один из лучей света – тонкий, как игла, невероятно яркий – метнулся вниз. Он ударил Эгоста прямо в грудь.
Страшный, нечеловеческий крик сына – полный агонии, ужаса и протеста – разорвал ночь. И... исчез. Вместе со светящимся лучом. В кресле, где только что сидел ее сын, не осталось ничего. Ни пепла, ни одежды. Ничего. Только запах озона да ослепляющее послесвечение на сетчатке.
Иллирия стояла под открытым небом, в центре своего разрушенного дома, глядя на пустое кресло. Тепло от подарка сына все еще пульсировало где-то внутри, под кожей. Вечное тепло. Вечная жизнь. Вечная пустота. Ее маленькая сказка, ее сын, ее мир – все было поглощено этим безжалостным, слепящим светом.

...Ее маленькая сказка, ее сын, ее мир – все было поглощено этим безжалостным, слепящим светом.
Иллирия стояла так недолго. Какое-то странное, ледяное спокойствие опустилось на нее, как панцирь. Она не плакала. Не кричала. Она обдумала, что брать.
Открыла старый сундучок в углу, уцелевший чудом. Достала кошель с монетами – сыновьими подарками за годы. Меньшую часть, на дорогу, пересыпала в маленький кошелек и крепко привязала его под юбкой, к поясу. Большую часть – тяжелый, звенящий груз – убрала в крепкий дорожный мешок. Туда же сложила несколько теплых платьев, смену белья, крепкие сапоги. Взяла нож – не магический, простой, кухонный. Взглянула на пустое кресло. Повернулась и пошла прочь от разрушенного дома, от столицы, от света, поглотившего ее сына.
Дорога на Восток, к родной кафедре Земли, была длинной. Иллирия шла пешком, не торопясь, но и не останавливаясь надолго. Она не была одна. Ей встречались люди – такие же беженцы, уходившие прочь от мест, где парили Светозарные и бушевала магия стихий. Они шли кучками, семьями, поодиночке. Лица были серые от страха и усталости. И от них, как щепки от разбитого корабля, Иллирия ловила обрывки страшных новостей.
Сначала: Уничтожение. На ее родине, в землях кафедры Земли, светозарные «слуги богов» обрушились на оплоты магии. Убиты были не десятки – сотни магов. Тех самых, кто помогал урожаю, кто искал правду в земле. Истреблены.
Потом: Собор. Проклятые стихийные маги – Земли, Огня, Воды, Воздуха – устроили кровавую бойню на Великом Соборе Ордена. Вырезали всех, кто туда прибыл. Мстили. За что? За «знания открытые другими». За то, что те посмели заглянуть за грань дозволенного, связаться с Откровениями.
И наконец: Охота на лучших. Стихийные маги и их Светозарные палачи обрушились на тех, кто добился самых выдающихся результатов в запретных искусствах. Иллирия слышала имя сына – Эгост из Кафедры Пространственных Связей. Один из шести... или восьми... самых ярких, самых опасных для нового порядка. Убит.
Долго Иллирия не могла понять одну вещь. Почему люди, говорящие при ней о таких ужасах, не боятся ее? Почему не сторонятся? Почему принимают ее за свою? На третий день пути, в каком-то дымном трактире у большой дороги, она открыла свой дорожный мешок, чтобы достать платок. И увидела. На прочном холсте мешка, у самого горла, была вышита эмблема. Два скрещенных столярных ножа в венке из клевера. Его герб. Знак Кафедры Пространственных Связей. Знак изменника, еретика, того, кто «связался с врагом из Откровений». Беженцы видели этот знак. Они принимали старую женщину с мешком кафедры Пространства за свою – за вдову или мать какого-нибудь погибшего мага того же круга. Свои в общем горе и страхе. Это был ее пропуск, ее невольная маскировка.
Она обратила внимание и на другое. За ними никто не гнался. Не было погони, стражников, летающих патрулей. Через неделю пути, когда первый шок прошел, истерика сменилась усталой апатией, а страх – осторожной надеждой на выживание, Иллирия смогла сложить в голове примерную картину. Страшную, но целостную. Все кафедры Ордена, кроме четырех стихийных (Земля, Огонь, Вода, Воздух), «связались с врагом из Откровений». За что и были покараны стихийными магами и «слугами богов» – Светозарными. Кары были за грехи: жертвоприношения, общение с потусторонними явленьями, поиски бессмертия, попытки стать «больше, чем люди». Как именно это выглядело, что было правдой, а что – предлогом для расправы, Иллирия пока не могла осмыслить. Это нужно было обдумать. Медленно. Тщательно. Как она обдумывала узор на прянике или новую схему севооборота в молодости.
А пока она шла. Шла обратно. В свои сорок с лишним, с вечным теплом бессмертия под кожей и вечной пустотой в сердце, она шла туда, где началась ее сказка – во владения кафедры Земли. И сквозь стук сапог по дороге, сквозь шелест ветра в листьях, она тихо, но твердо твердила про себя, как мантру, как щит против всего услышанного:
«Ну и что? Это был мой сын».
И еще... по дороге она научилась. Не нарочно. Просто однажды вечером у костра, глядя на языки пламени, она позвала его. Аргоста. Не громко. Шепотом. И ей показалось, что теплый ветерок коснулся щеки, будто ладонь. Потом она стала с ним разговаривать. Вслух, шепотом, когда рядом никого не было. Рассказывала о дороге, о сыне, о пустоте. Иногда ей казалось, что слышит в ответ его хрипловатый смех или короткое «ага». Однажды, сидя на пеньке, она разложила на коленях воображаемые карты и стала с ним играть. В слова, которые он так любил отгадывать. Ей казалось, он подсказывает ей ходы. Это было утешение. Хрупкое, как паутинка, но настоящее.
Много позже, столкнувшись с остатками магических знаний в мире после Чистки, Иллирия узнает правду. Ей удавалось не вызывать дух мужа (духи мертвых, если и существуют, не откликаются на зов простой женщины), а кое-что другое. Она, сама того не ведая, дотягивалась до еще не погасших полностью осколков магии Пространства, магии ее сына, или до самой ткани мира, и создавала... иллюзию. Яркую, почти осязаемую галлюцинацию, наполненную ее памятью, ее любовью, ее тоской. Но тогда, на долгой дороге домой, ей было неважно. Это был ее Аргост. И этого было достаточно. Как и того, что это был ее сын.
Так закончилась ее первая долгая дорога – от колыбели сказки к пеплу надежд. И началась новая. С вечной жизнью, пустым креслом, мешком с гербом сына-еретика и призраком мужа, играющим в слова у дорожного костра. Книга Иллирии только начинала свою самую горькую главу.