Скалы и Ветер

Ночь над Каменным Бродом дышала сыростью и тревогой. Чёрная речка, обычно глухо рокочущая в своих берегах, казалась притихшей, словно и она затаила дыхание в ожидании чего-то недоброго. А потом тишину вспорол протяжный, надрывный звук рога. Он пронёсся над водой, отразился от замковых стен, разбудил спавших и заставил замереть тех, кто ещё бодрствовал.

На мосту через реку, в колеблющемся свете факелов, возникли тёмные силуэты.

— Кто идёт? Чего надо? — прорезал тьму окрик дозорного.

Голос, долетевший с того берега, был холоден и до жути знаком:

— Герцога.

Дозорный, старый ветеран, помнивший ещё прежнего хозяина этих стен, усмехнулся в усы и ответил с ехидцей, какая свойственна людям, стоящим за каменными зубцами:

— Золота не надо! Убирайся!

Но голос с того берега не дрогнул. Он стал твёрже, отчётливее — так говорят люди, не привыкшие повторять дважды:

— Скажи — от Вальдемара фон Штауфена. Лично.

Дозорный поперхнулся собственной усмешкой. Через десять минут мост уже дрожал под копытами. Эрих фон Лихтенфельд, облачённый в полные боевые латы, с поднятым забралом, летел во главе пятидесяти гвардейцев-латников. За ними, в алых плащах поверх доспехов, скакали двадцать морийских рейтар — тех самых, что вырвали его из лап смерти у этой самой реки. Герцог Запада не знал, что ждёт его на том берегу, но одно имя, произнесённое дозорным, заставило его поднять весь наличный резерв.

На противоположном конце моста внезапно вспыхнул большой масляный фонарь. Свет его выхватил из темноты одинокую фигуру. Вальдемар фон Штауфен стоял без шлема, руки за спиной, и в его позе не было ни угрозы, ни страха — лишь холодное, почти оскорбительное спокойствие.

Эрих осадил коня так резко, что из-под копыт брызнули щепки. Забрало с лязгом откинулось, открыв лицо, искажённое смесью шока и ярости. Рука его инстинктивно легла на эфес шпаги, и на мгновение показалось, что он сейчас выкрикнет приказ к атаке.

— Ты...?! — голос его прозвучал хрипло, сорванно. — Смелость или безумие?!

Вальдемар не шелохнулся. Голос его, спокойный и гулкий, разнёсся над тёмной водой, многократно усиленный тишиной ночи:

— Спокойно, Лихтенфельд. Я пришёл лишь поговорить. Вернее — передать.

Он сделал лёгкий, почти незаметный жест, и из тени за его спиной вышел оруженосец — молодой, бледный, старавшийся не встречаться глазами с вооружёнными всадниками на мосту. Он поклонился, бросил на доски туго свёрнутый свиток, обёрнутый кожей, и проворно отступил обратно во тьму.

— Не пытайся атаковать, — продолжал Вальдемар всё тем же ровным, почти лекторским тоном. — У меня здесь...

Вдоль всего берега, один за другим, начали зажигаться масляные фонари. Они вспыхивали, как зловещие светлячки, и свет их выхватывал из мрака ряды мушкетных стволов — сотню, не меньше, — нацеленных через реку прямо на отряд Эриха. А за спиной герцога Востока, доселе невидимые, угадывались силуэты всадников. Сотня лучших латников Востока, готовая к бою.

— Сто стволов наведено на твой отряд. И со мной — сотня всадников. Твоя месть подождёт. Прочти. — Вальдемар выдержал паузу, и взгляд его, холодный и пронзительный, встретился со взглядом Эриха через тёмную воду. — Если поймёшь... дай знать. Можем встретиться. За морем. В Мории. Через месяц. Там... нейтрально.

Он не стал дожидаться ответа. Развернулся — резко, по-военному, — и растворился в темноте. Фонари на том берегу гасли один за другим, мушкетёры исчезали, словно призраки, и через минуту уже ничто не напоминало о том, что здесь только что стояла армия. Лишь свиток сиротливо лежал на досках моста, освещённый колеблющимся пламенем одинокого факела.

На крыльце замка появилась Ульрика. Она накинула плащ поверх ночной рубашки, и лицо её, бледное от тревоги, казалось почти прозрачным в неверном свете факелов.

— Брат! Кто это был? Куда ты с такой толпой?!

Эрих спешился. Он поднял свиток, и лицо его, всё ещё искажённое яростью, теперь отражало и нечто иное — ледяное, жадное любопытство.

— Штауфен. Лично.

Ульрика широко раскрыла глаза.

— Зачем?! Что он хотел?!

— Не знаю. — Эрих сжал свиток в кулаке, и кожаная обёртка жалобно скрипнула. — Но он рискнул головой... чтобы вручить это. Пойдём. Наверх. В малый зал. Там свет хороший. Пора читать.

Они поднялись в малый зал — тот самый, где ещё недавно обсуждали планы обороны и ремонта стен. Сейчас стол был очищен от карт и счетов, и на нём, в свете канделябров, лежали два документа.

Первый представлял собой старую, промасленную страницу из пергамента. Почерк на ней был дрожащим, неровным — так пишут люди, чьи руки уже не тверды, но чей разум ещё горит ясностью. Это было описание давно минувших событий, но не такое, какое они слышали от епископа в Мории. Здесь всё выглядело иначе.

Не просто Четверо магов — а целый Орден, могущественная организация хранителей порядка. Не просто абстрактные «твари» — а ренегаты, маги, соблазнившиеся силой, впавшие в гордыню и безумие. Они захватили контроль над Орденом, и те, кто остались верны идеалам, — Кланы Стихий: Огонь, Вода, Земля и Воздух, — пытались сопротивляться, но были разобщены. Они проигрывали.

Ренегаты, сами превратившиеся в чудовищ, жгли мир. Верные маги гибли, защищая людей. Континент опустел. И тогда четверо последних — не просто сильнейшие, а последние выжившие лидеры Кланов — в отчаянии воззвали к высшим силам. И те ответили.

Не безликий «Голос» — а воины света, Сгустки Света в человеческом облике, явились с небес и уничтожили бóльшую часть нечести и ренегатов. Они спасли или создали ребёнка — мальчика по имени Ракот, — и его присутствие, его будущее правление должно было освятить землю и отогнать остатки тьмы. Четверо же стали первыми Повелителями Стихий, первыми Герцогами. Их домены превратились в очаги подавления магического хаоса, и чем больше земли оказывалось под властью Ракота и Повелителей, тем слабее становилась магия и тем дальше отступала тьма.

Дважды королевство расширялось до Империи, и тогда магия почти исчезала. Но всякий раз, когда оно сжималось, тьма пыталась вернуться на окраинах. Мория и семнадцать герцогств за морем упоминались как бывшие владения Лихтенфельдов — Повелителей Скал, — ныне утраченные, отколовшиеся, ослабившие влияние Запада. И самое важное: королевская кровь требовала обязательного союза с дочерьми из родов Повелителей. Не обязательно прямых наследниц, но из рода. Иначе легитимность слабела. Иначе слабела сама защита.

Второй документ был совсем иным. Бумага с гербом и печатями Вальдемара. Почерк чёткий, современный, выверенный — почерк человека, привыкшего взвешивать каждое слово. Обращение гласило: «Герцогу Эриху фон Лихтенфельду. Равному». И дальше — на «ты».

Эрих читал вслух, и голос его звучал глухо, словно он проговаривал приговор:

«Да, мы враги...»

Вальдемар не пытался этого скрыть. Он признавал непримиримость их положения. Но дальше шло то, отчего у Ульрики перехватило дыхание.

«Источник, — писал он, — найден в глухих подвалах родового замка Штауфенов. Неполная рукопись — возможно, часть архива Ордена Магов или записи выжившего ренегата. Достоверность сомнительна».

Однако сама рукопись, продолжал Вальдемар, подтверждала всё то, что содержалось в древнем пергаменте. Орден, раскол, поражение Кланов, апокалипсис, отчаяние Четверых, призыв помощи, приход Воинов Света, спасение Ракота, основание королевства и родов Повелителей. Всё сходилось.

«Наше "наследство", — писал Вальдемар, и в этих строках сквозила странная, горькая ирония, — не сила, а подавление чужой силы. Гашение магического хаоса просто фактом нашего существования и власти на своей земле».

Он упоминал о «туманных намёках» на то, что в своих доменах Повелители «удачливее». И тут же добавлял — с той самой язвительностью, которая так бесила Эриха при жизни: «Кроме твоего чудесного спасения у речки (пятьдесят против трёхсот? Серьёзно, Эрих?), убедительных примеров не видел. Может, самообман властителей?»

Кровь Ракота. Критическая важность браков с дочерьми Повелителей. И наконец — два случая, которые Вальдемар называл «проявлениями магии» в своей собственной жизни.

Первый: смерть короля. Придворный целитель, лучший из лучших, признался, что болезнь была неведомой, не от мира сего. Король умер быстро и странно.

Второй: топь в Долине Трёх Холмов. И здесь Эрих замер. Он перечитал эти строки трижды, прежде чем голос его снова обрёл твёрдость.

«Клянусь, — писал Вальдемар, — не моя ловушка. Увидел, как вода поднялась из-под земли сама — думал, конец. Ваши кони увязли... мои могли бы. Чудо спасло меня».

Ульрика ахнула. Эрих отложил лист и долго смотрел на него, словно надеясь, что буквы перестроятся во что-то иное. Но они оставались теми же.

Дальше Вальдемар писал о том, что всё это — не религиозное откровение, а хроника, полная пробелов и, вероятно, лжи. Сами священники исключили её из канона — слишком много неудобных вопросов. Но ядро, по его мнению, логично объясняло и то, кто они такие, и то, почему мир таков.

И в самом конце — вызов.

«Когда у тебя родится наследник (и он будет настоящим Лихтенфельдом и полу-Ракотом)... брось мне вызов. На шпагах. До смерти. Пусть решит Судьба, чья кровь сильнее гасит удачу противника. А пока... подумай о Мории».

Эрих медленно отложил последний лист. Лицо его было бледным, но в глазах горел огонь — смесь потрясения, неверия и щемящего, почти болезненного понимания.

— Он... предлагает союз? Чтобы разобраться в этом? Или просто хочет выманить в Морию?

Ульрика взяла документ Вальдемара, пробежала глазами по строкам о вызове. Глаза её горели.

— «Пусть решит Судьба»... — прочитала она вслух, и голос её прозвучал странно — с вызовом, но и с чем-то похожим на уважение. — Он верит в эту «удачливость». И боится её. В твоей крови. — Она подняла взгляд на брата. — Но что важнее... он подтверждает всё. Историю отца у кареты. Чудо у речки. Даже... твою силу. Силу нашего рода. Ты — Повелитель Скал, Эрих. Не просто титул. Защитник. Как и он... хочет им быть. Но его род... — она ткнула пальцем в документ, — ...всплыл из небытия. Он не уверен в своей крови. В своей силе. И потому опасен вдвойне.

Она помолчала и задала вопрос, который уже повис в воздухе:

— Поедешь в Морию?

Эрих не ответил. Он смотрел на тёмную воду за окном — туда, где на мосту только что стоял его заклятый враг и предлагал то ли перемирие, то ли ловушку, то ли нечто третье, чему ещё не придумали названия. В руке его был зажат старый промасленный лист — свидетельство эпохи, в которую никто уже не верил, но которая вдруг оказалась до жути реальной.

Вызов был принят. Игра вступила в новую, ещё более опасную фазу.