Отдалённое поместье в предгорьях Востока даже в ясный день выглядело так, словно пряталось от мира. Длинный, приземистый дом из серого камня, больше похожий на укреплённую ферму, чем на человеческое жильё, окружал не забор, а причудливый лабиринт из невысоких каменных стен, явно возведённых не для защиты от людей. Воздух здесь был густым и терпким, пропитанным запахом овечьей шерсти и сухой пыли. Где-то за стенами лабиринта блеяли овцы, и этот мирный звук странно контрастировал с ощущением потаённости, укрытости, исходившим от всего поместья.

Пять всадников в простых дорожных плащах, без гербов и знаков различия, остановились у входа в лабиринт. Вальдемар фон Штауфен спешился первым и, снимая перчатки, уже заметил фигуру, появившуюся на пороге дома. Человек был одет в поношенную, но безупречно чистую рясу, напоминавшую одеяние низшего клира Созидателей. На груди его виднелся вытертый, но всё ещё узнаваемый знак: Открытая Книга над Восходящим Солнцем. Тот же символ был высечен в камне над дверью.

— Вальди, — произнёс он суховато, но с тёплой ноткой в голосе. — Ждал тебя.

— Осталось мне всыпать тебе по мягкому месту за неучебу, — отозвался Вальдемар, и по губам его скользнула усмешка, — или за то, что не предупредил сразу.

Библиотекарь ответил коротким смешком и кивнул в сторону дома:

— Твоих людей разместят, покормят. Кровати готовы. Вина не пьём — нету. Сам понимаешь.

Он обвёл рукой скромное жилище, и в этом жесте не было ни извинения, ни смущения — лишь констатация давно сделанного выбора.

Внутри дом оказался таким же скромным, как и снаружи. Камин, длинный стол, полки с аккуратно расставленными свитками и книгами — не древними фолиантами в истлевших переплётах, а скорее копиями и современными трудами. Библиотекарю было около шестидесяти, и лицо его, изборождённое морщинами, несло на себе печать не старости, а мудрости — той особой, чуть ироничной мудрости, что приходит к людям, проведшим жизнь среди книг и сохранившим при этом ясный, острый взгляд.

Он поставил перед Вальдемаром две глиняные кружки с тёмным пивом.

— Сразу к делу, Вальди. Ни одной оригинальной книги, ни единого старого пергамента о Ракоте и Четверых не сохранилось. Ни в церковных хранилищах, которые я обыскал, ни в светских архивах, куда мне удалось заглянуть. Всё. Стёрто. Вымарано. Сожжено.

Вальдемар взял кружку, сделал глоток и посмотрел на учителя с тем особым выражением, какое позволял себе лишь в этом доме.

— Учитель, я всё же герцог. Надо было послать гонца, сообщить. У меня хватит замков, чтобы устроить тебя с комфортом...

— Вальди, — перебил его старик, махнув рукой, — это не значит, что мне нечего тебе сказать. Вино будешь? Оно есть... но для своих. И для тебя. Твоих обормотов поить его — жалко тратить.

— Ну, давай за встречу. Итак, что есть?

Библиотекарь тяжело вздохнул и откинулся на спинку стула. Морщины на его лице, казалось, стали глубже.

— Те, кто уничтожал память о Повелителях, не учли одного: если знание важно, оно просочится. Как вода сквозь камень. Осколками. Намёками. Анализом. Семнадцать умов до меня копались в этом мусоре истории. Я прочёл их труды. И нашёл... закономерности. Дам тебе список. Со ссылками. Думаю, большая часть книг есть в твоей родовой библиотеке. — Он сделал паузу, глядя Вальдемару прямо в глаза. — Но это пазл без картинки. Я сложил свою версию. Будут ошибки. Наверняка.

Вальдемар напрягся. Пальцы его сжали кружку чуть крепче, чем следовало.

— А кто уничтожал? И зачем?

Библиотекарь горько усмехнулся:

— Вальди, у нас долгая ночь впереди. А я старик — выспался. Ты?

— Итак. Кто?

Старик отпил пива и заговорил. Он встал и начал расхаживать по комнате — не нервно, а размеренно, словно читал лекцию перед единственным, но самым важным учеником.

— Тут важно всё. И тебе повезло, что ты пришёл к человеку, знающему не только церковные догмы, но и то, что было до них. Начну с самого начала. С Созерцателей.

Он сделал паузу, убеждаясь, что Вальдемар слушает внимательно.

— Созерцатели — да, именно так, а не «Созидатели», это ошибка перевода в ранних текстах — были. Не род богов, а... сущности. Отец и Мать. Они наблюдали за миром, который возник сам или был создан кем-то ещё — неясно. Люди — их любимое творение, но не единственное. Карлики в горах, высокие люди на юге — все вариации «идеального» человека. Был... Сын. Мятежный. Увлёк за собой часть Светоносных — духов-помощников Созерцателей. Создал «неидеальных»: уродцев, чудовищ в зародыше. Большинство из них не выжило. «Идеальные» выстояли. Но Созерцатели увидели: люди слишком хрупки. Холод, звери, стихии... Тогда они допустили Магию. Как инструмент выживания. Малую толику. Появились первые маги-шаманы, защитники племён. Потом — царства. И... войны. Маги, вместо защиты, стали оружием. Тогда Созерцатели наставили сильнейших магов на путь порядка. Так возник Орден Хранителей Равновесия. Они гасили большие войны. «Хотите урожая больше? — говорили царям. — Стройте каналы, а не копья». Но...

Библиотекарь сделал драматическую паузу и поднял палец:

— Появились Ренегаты. Не за сто и не за тысячу лет — процесс растянулся. Искушение властью над людьми, а не защитой их. Кафедры магии внутри Ордена — огонь, вода, земля, воздух, дух, жизнь, смерть, их было больше — одна за другой скатывались в гордыню. Лишь Кафедры Стихий — Огонь, Вода, Земля, Воздух — остались верны завету Созерцателей. Они подняли восстание внутри Ордена. Но... Созерцатели исчезли. Без предупреждения. Почему? Неизвестно. Может, увидели провал? Может, их время кончилось? Верные Стихийники проиграли. Ренегаты, ставшие чудовищами в человеческом облике, развязали Апокалипсис. Города пали. Континент опустел. Остались лишь Последние Четверо — вожди Кафедр Стихий. Они сражались... но тщетно. И тогда...

— Ракот. Храм. Сгустки Света, — перебил Вальдемар нетерпеливо. — Знаю. Перескакивай.

Библиотекарь кивнул, ничуть не обиженный:

— Верно. Но вот что важно после. Ракот Пятый — или Четвёртый, тут путаница в нумерации — выстроил Храм Пяти Башен. Не здесь. Где-то на юге. Каждая башня — в тридцати километрах от другой, но образовывали они идеальный круг. Не для красоты. Для чего-то. И тут... начинается самое интересное.

Глаза старика загорелись тем особым огнём, какой бывает лишь у исследователей, добравшихся до сердцевины тайны.

— Повелители и Ракот почувствовали: магия не исчезла полностью. Она просачивалась. Бабка, зажигающая свечу силой мысли, чтобы согреть больного внука. Мужик, нечаянно наславший мор на корову соседа из зависти. Мало. Но факт. И Повелители... стали отдаляться друг от друга и от столицы. Географически. Чем дальше они расходились — тем чище становился континент. Магия гасла под их ногами. Но не просто так!

Он понизил голос, словно сообщая нечто запретное:

— Тут появляется первый исследователь этого феномена, монах-еретик Элхард. Он рискнул предположить: Повелители не гасили магию. Они её... поглощали. Невольно. Как губка. Их присутствие притягивало рассеянную магию, и она растворялась в них, питая их долголетие и ту самую «удачливость». Чем больше земли под их контролем, чем плотнее население — больше мелких магических «всплесков», — тем сильнее они становились. Но это был неконтролируемый процесс! Империя...

— Которая никогда так не называлась! — перебил Вальдемар, и в голосе его прозвучало потрясение. — Королевство Ракот! Но... да. Дважды брали Южную Пустыню. Строили форпосты. И каждый раз, когда уходили — там случался мор, чума, неурожай. Как будто... земля мстила за отнятый «корм». И на Западном море... бросили колонии. Там тоже начались беды. Заставившие отступить.

Библиотекарь торжествующе кивнул:

— Именно! Земля, лишённая «подпитки» от Повелителей — которые ушли обратно в сердцевину королевства, — возвращалась в состояние хаоса. Магия, сжатая как пружина, вырывалась болезнями и неурожаями. После «Второй Империи» — опять же, термин поздний — отсылки к Повелителям в официальных хрониках исчезают. Церковь вымарывает их из Откровений. Потом исчезают и светские труды. Но...

Он понизил голос до шёпота, и Вальдемар невольно подался вперёд.

— ...остались другие записи. В церковных архивах исповедников, в дневниках аббатов. Жуткие. О нестареющих людях. Приходит юноша в библиотеку, интересуется Повелителями. Через пятьдесят лет — седовласый аббат встречает того же юношу, не постаревшего ни на день. Или дама, десятилетиями опекающая знатный род... под разными именами. Их видели. Боялись. Шептались.

Вальдемар побледнел. Перед его мысленным взором возникла фигура в сером, с лицом, скрытым вуалью, — фигура, которую он видел в коридорах королевского дворца годами и которую предпочитал не замечать.

— Людовика... опекает женщина. В сером. В вуали. Годами. Фигура... не меняется. Я думал — мужские фантазии или искусная косметика...

Библиотекарь посмотрел на него сурово, почти скорбно:

— Это они, Вальди. Те, кто уничтожал память. Кто боится Возвращения Повелителей к полной силе. Кто не хочет, чтобы вы поняли, кто вы на самом деле и как это работает. Они прячутся в тени. Им нужен мир... наполненный рассеянной магией. Мир, где они — короли. А вы... вы для них — неудобные «пылесосы», гасящие их силу просто фактом своего существования на своей земле.

В комнате повисла тишина. Треск дров в камине казался неестественно громким в этой внезапно сгустившейся атмосфере. Вальдемар медленно поднялся. Лицо его превратилось в маску холодной ярости и осознания — такого глубокого, что оно почти походило на боль.

— Спасибо, учитель. Был рад повидать. — Он положил на стол тяжёлый кошель — не плату, а дар на содержание, и голос его прозвучал глухо. — Мне пора.

— Их же, кроме тебя, трое, — удивлённо проговорил библиотекарь. — Лагербьелке, Нирод, Лихтенфельд...

Вальдемар уже стоял в дверях. Он обернулся, и в его глазах мелькнуло нечто, чего старик не видел в них прежде, — смесь решимости и тени глубокой, запрятанной печали.

— Лагер и Нирод? Старые пески в часах. Услышат — не поймут. Или испугаются. Лихтенфельд... — короткая, безрадостная усмешка тронула его губы, — ...этот молод. И хоть он убьёт меня после всего, что было... он единственный, у кого хватит ума и дерзости сделать что-то с этим знанием. Прощай, учитель. Осторожней.

Он вышел в предрассветную мглу, и вскоре стук копыт возвестил о том, что отряд растворился в лабиринте каменных стен. Библиотекарь долго стоял у окна, глядя им вслед. Пламя свечи колебалось на сквозняке, и тени в углах комнаты, казалось, жили собственной жизнью. Где-то в глубине дома скрипнула половица — слишком громко, слишком отчётливо для пустого помещения. Старик вздрогнул. Внезапный холод пробежал по его спине, и знак Созидателей, высеченный над дверью, вдруг показался ему не защитой, а мишенью.

Он был не один в этом доме. И теперь он это знал.

Тиканье часов в королевском кабинете звучало размеренно и неумолимо, как шаги палача, поднимающегося по лестнице. Золотой кубок в руке Людовика дрожал, и густое красное вино выплёскивалось через край, заливая разбросанные по столу отчёты казначея Шеххера. Бумага жадно впитывала влагу, цифры расплывались, превращаясь в бессмысленные кляксы. Узурпатор этого даже не замечал.

Женщина в Сером стояла у двери, и её фигура казалась полурастворённой в густой темноте коридора. Воздух в комнате сгустился от страха и кислого запаха разлитого вина.

— Поздравляю, ублюдок, — произнесла она холодно, и в её голосе звенело презрительное удовлетворение. — Твой «хитрый лис» докопался до костей. До самых старых костей.

Людовик запрокинул кубок, допивая остатки, и закашлялся, давясь. Голос его прозвучал хрипло, заплетаясь:

— И вам... не хворать... Создатели... эта мерзость... она жжёт горло хуже самогона...

Он с силой опустил кубок на стол, едва не опрокинув чернильницу.

Женщина в Сером бесшумно скользнула к окну. Резким движением она отдёрнула тяжёлый занавес, и в кабинет хлынул холодный лунный свет. Он упал на её вуаль, но не осветил лица — лишь сделал его ещё более неуловимым, запредельным.

— Ах, да. Похмелье. — Её голос сочился ядом. — И не простое. Похмелье власти.

Она медленно повернулась, и её силуэт резко, почти угрожающе зачернел на фоне окна.

— Так лучше? Видишь, как мир прост? Ты — пустое место. Твои предки — пыль. А твоя единственная надежда... — голос её отвердел, превратившись в ледяную сталь, — ...бежать.

Людовик вскочил, опираясь на стол. Лицо его посерело, покрылось испариной.

— Бежать?! — выкрикнул он срывающимся голосом. — Куда?! За что?! За то, что я... я хотел трона?! Все его хотели! Все!

Она резко шагнула вперёд, и её тень накрыла узурпатора, словно саван.

— За то, что взял в союзники своего разлюбезного Вальдемара! Мы предупреждали! Орден Хранителей Равновесия, Ренегаты, Кафедры Стихий... — она с ненавистью выплюнула слова, — ...это не сказки для умирающих королей! Мы услышали его разговор со старым крысой-библиотекарем в предгорьях! Он знает всё. Правда? Его интерпретация там... — она сделала брезгливый жест, словно смахивая со стола невидимые крошки, — ...так себе. Но суть? Он понял главное.

Она наклонилась к самому лицу Людовика, и её шёпот зашипел, как раскалённый песок:

— Они питаются. Как и мы. Только мы не можем с ними сладить. А они... они смогут. Сожрать нас. И тебя — первым.

Людовик отшатнулся. Спина его с глухим стуком ударилась о спинку кресла. Глаза его, расширенные и безумные, заметались по комнате в поисках спасения, которого здесь не было и быть не могло.

— На... на Юг? К Лагербьелке и Нироду? — голос его сорвался на животный, полный ужаса вопль. — Они меня... меня там прирежут! За предательство! За разгром! Или Штауфен добьёт...

— На другой Юг, кретин! — взорвалась она ледяным смехом. — В Пустыню! Где песок залепит твои пьяные глаза! Где кочевники ещё помнят вкус магии в колодцах!

Она выпрямилась во весь рост, и в лунном свете её фигура показалась выше, тоньше, словно сотканной из самой ночи.

— Мы будем собирать орды за песками. Армию, которой не нужны твои жалкие «терции» или рыцарские клятвы. Армию Голода. Армию, которая помнит, что когда-то здесь была вода, рождённая волей, а не подавлением!

Она задумчиво посмотрела в пустоту за окном, и голос её на мгновение утратил ядовитость, став почти мечтательным:

— Он правильно нашёл ответ, твой Вальдемар. Они — пылесосы. А пустыня... пустыня — это голод по магии. И там, где они слабы... мы сильны.

Людовик схватился за голову и застонал. Жалкий, сломленный, раздавленный.

— Но... но как? Корабли? Караван? Меня схватят на первой заставе! Штауфен... Лихтенфельд... их шпионы...

Женщина в Сером резко обернулась, и движение это было похоже на взмах крыла хищной птицы, заметившей добычу.

— Оставь за себя казначея. Твоего... Шеххера. — Её голос наполнился ядовитой насмешкой. — Он умеет считать. Пусть считает, что король доверил ему столицу. Пусть кормит остатки Городского полка обещаниями. Рыцарей тут уже мало — они полегли за тебя на Юге или разбежались по поместьям. А пехота... — она презрительно фыркнула, — ...пехота здесь будет не нужна. Только балласт. Бери золото. Только золото. И то, что можешь унести на двух повозках. Остальное... сгорит. Или достанется тому, кто придёт первым.

Она отступила к двери, растворяясь в тенях, словно её тело было лишь сгустком мрака, временно принявшим человеческую форму.

— Собирайся. У тебя есть ночь. Рассвет — наш враг. Пустыня ждёт своего... короля-скитальца.

Последние слова прозвучали одновременно как приговор и как издевательство. Дверь бесшумно закрылась.

Людовик остался один. В полутьме кабинета тиканье часов слилось с бешеным стуком его сердца, и невозможно было понять, где заканчивается одно и начинается другое. Он судорожно схватил кошель Шеххера, валявшийся на столе среди залитых вином бумаг, и высыпал золотые марки в подол своей роскошной, но безнадёжно испорченной рубахи. Звон монет показался ему похоронным перезвоном — тем самым, что звучит над свежей могилой.

Где-то внизу, в пустых переходах дворца, гулко хлопнула дверь. Он вздрогнул всем телом, и несколько монет выскользнули из его пальцев. Они покатились по каменному полу, звеня и подпрыгивая, и звон этот был до отвращения схож с ритмом его собственного падения — падения, которое только начиналось.

Холодная морийская пристань встретила их пронизывающим ветром и криками чаек, круживших над серыми волнами. Два корабля стояли у пирса бок о бок, словно хищники на привязи: когг Лихтенфельдов с чёрным грифоном на флаге и штауфеновская каравелла, увенчанная серебряным ястребом. Паруса уже убрали, но вышитые золотом и серебром гербы ясно говорили о хозяевах всякому, кто умел читать геральдику.

Эрих и Ульрика сошли по трапу первыми. Их встретил капитан морийских рейтаров — тот самый, с обожжённым порохом лицом, — и небольшой почётный караул. Следом, с противоположного борта, на пирс ступил Вальдемар фон Штауфен. Он был один, без свиты, в строгом тёмно-синем камзоле без видимого оружия, и холодный морской ветер трепал его коротко стриженные, тронутые сединой виски. Встреча была обговорена заранее, но формальности оставались формальностями. На балконе приморской резиденции, возвышавшейся над гаванью, стоял герцог Фотий и наблюдал за прибывшими с тем же выражением, с каким смотрят на штормовые тучи: пристально и недружелюбно.

На пирсе состоялись ледяные поклоны. Эрих ограничился коротким, едва заметным кивком. Вальдемар поклонился чуть глубже, но без тени подобострастия. Ульрика ответила безупречным, холодным реверансом, и глаза её в этот миг были стальными щитами, не пропускавшими ни единой эмоции.

— Герцог Лихтенфельд, — произнёс Вальдемар, и его ровный, сухой голос перекрыл шум ветра и крики чаек. — Позвольте поговорить с вами. Наедине.

Ульрика немедленно сделала шаг вперёд, встав плечом к плечу с братом. Её взгляд был откровенным вызовом.

— Моему брату не требуется опекун, герцог Штауфен. Особенно в разговоре с вами.

Вальдемар повернулся к ней. Лицо его оставалось непроницаемым, но в глазах на мгновение мелькнуло нечто — то ли усталость, то ли раздражение, то ли тень невольного уважения к её стойкости.

— Прошу прощения, леди Ульрика. Запамятовал, как титуловать незамужнюю сестру родную герцога. «Ваша Светлость» — формально верно? — Он слегка склонил голову. — Я обещаю, что ваш брат имеет право — более того, я настоятельно рекомендую ему это сделать — всё рассказать вам после нашего разговора. Я не буду просить, не то что требовать, принять какое-либо решение до того, как он обсудит услышанное с вами и с герцогом Мории.

Он перевёл взгляд на Эриха, и голос его стал твёрже:

— Но мне необходимо поговорить с ним наедине. Я буду говорить о... сказках. Частично вам известных. И не хочу позже прослыть нездоровым душой в глазах вашего просвещённого двора или дать повод для сплетен. Место... я выбрал нейтральное.

Вальдемар кивнул в сторону невзрачного, но крепкого каменного здания у самой воды. Трактир «Якорь» был уже очищен от посетителей и вылизай до блеска поспешно мобилизованными служанками герцога Фотия. Место для разговора двух герцогов было более чем скромным, и намёк в этом читался ясный: внук пастуха, каким бы герцогом он ни был, недостоин дворца Мории для такого разговора.

Эрих промолчал. Он лишь резко кивнул и направился к трактиру, не оглядываясь. Ульрика, сжав губы в тонкую линию, осталась на пирсе под присмотром капитана рейтаров, и её взгляд, полный ледяного недоверия, буравил спину Вальдемара до тех пор, пока дверь трактира не закрылась за обоими.

В заднем зале «Якоря» было тихо и сумрачно. Пахло свежевымытыми полами, воском и старым деревом — запахами, которые не мог вытравить даже самый усердный труд служанок. На грубо сколоченном столе стоял кувшин с водой и два простых глиняных кубка. Ни вина, ни еды — ничего, что могло бы смягчить сухость предстоящего разговора.

Эрих не стал садиться. Он стоял у стола, не снимая плаща, и пальцы его нервно барабанили по столешнице.

— Говорите, — бросил он отрывисто, как удар ножом. — Быстро.

Вальдемар опустился на стул напротив. Он сделал глубокий вдох, и пальцы его сложились в замок на столе — единственный признак внутреннего напряжения, который он себе позволил.

— Я перейду на «ты». Мы оба — герцоги. Земель, чья история и вес в судьбах континента куда значительнее, чем у этой... торговой Мории. Мы оба из родов, игравших первостепенную роль. Даже если мои предки всплыли из тени позже.

Он поднял глаза и встретил ледяной взгляд Эриха без страха и без вызова — просто как человек, готовый сказать правду, какой бы горькой она ни была.

— Тот документ, что я передал тебе у реки? Осколок. Картина неполная. Я нашёл человека. Учителя. Бывшего библиотекаря Ордена Созидателей. Он копался в обломках истории. Не по книгам — их вымарали. По намекам. По косвенным уликам. И сложил свою версию. Готов услышать? Или будешь кричать о безумии?

Эрих молчал. Его взгляд был острым, как лезвие, но в нём не было и тени желания прервать собеседника.

Вальдемар заговорил быстро и чётко — так, как докладывают о диспозиции врага перед решающей битвой:

— Созерцатели. Не Созидатели — ошибка перевода. Они наблюдали. Люди — их творение, но хрупкое. Допустили магию — как инструмент выживания. Появились маги-шаманы, потом Орден Хранителей Равновесия. Но магия развратила. Появились Ренегаты. Внутри Ордена. Лишь Кафедры Стихий — Огонь, Вода, Земля, Воздух — остались верны. Подняли восстание. Проиграли. Созерцатели исчезли. Почему? Неизвестно. Ренегаты, ставшие чудовищами, развязали Апокалипсис. Последние Четверо вождей Кафедр Стихий сражались... тщетно.

Он выдержал короткую паузу, давая Эриху время осмыслить услышанное.

— Потом — твой Ракот. Храм. Сгустки Света. Всё, что ты знаешь. Но вот что было после.

Вальдемар наклонился вперёд, и голос его стал тише, но жёстче — голос человека, подбирающегося к самой сердцевине тайны.

— Ракот Пятый строит Храм Пяти Башен. На юге. Не для красоты. Для чего-то. И Повелители почувствовали: магия не исчезла. Она просачивалась. Слабо — но просачивалась. Бабка, зажигающая свечу силой мысли. Мужик, навредивший соседу завистью. Мало. Но факт. — Он ткнул пальцем в стол, и дерево глухо отозвалось. — И Повелители стали отдаляться. Географически. От столицы. Друг от друга. Чем дальше — тем чище становился континент. Магия гасла. Но не просто так!

Глаза Вальдемара горели холодным огнём убеждённости.

— Старый монах-еретик Элхард рискнул предположить: Повелители не гасили магию. Они её поглощали. Невольно. Как губка. Их присутствие притягивало рассеянную магию — эти самые мелкие всплески, бабкины свечи, зависть мужиков, — и она растворялась в них. Питала их силу. Их долголетие. Ту самую «удачливость». Чем больше земли под их контролем, чем больше людей на ней, тем сильнее они становились. Ты понимаешь? Больше людей — больше этих мелких вспышек магии — больше «корма» для нас.

Он откинулся на спинку стула, наблюдая за реакцией Эриха.

— Империи? Когда Ракот и Повелители расширяли королевство? Это были попытки собрать больше «корма». Но когда они уходили с окраин — магия, сжатая как пружина, вырывалась чумой, неурожаем, мором. Земля мстила за отнятый пир. После последнего такого расширения отсылки к Повелителям исчезают. Церковь вымарывает их из хроник. Светские труды горят. Кто?

Он понизил голос до шёпота, и в этом шёпоте слышался холод нераскрытого заговора.

— Те, кто боится их возвращения к полной силе. Те, кому нужен мир с рассеянной магией. Мир, где они — короли в тени. А мы... мы для них — неудобные «пылесосы». Гасим их силу просто фактом своего существования на своей земле.

Вальдемар замолчал, но тишина длилась лишь мгновение. Он заговорил снова, и теперь в его голосе звучала мрачная убеждённость, лишённая всякой иронии:

— Тот, кто опекает Людовика... Женщина в Сером... она из них. Она не стареет, Эрих. Я видел записи. Она была рядом с его дедом. И выглядит так же.

Он замолчал окончательно. В трактире стало тихо — так тихо, что слышно было, как ветер завывает в щелях старых каменных стен. Эрих сидел неподвижно. Лицо его превратилось в каменную маску, и лишь мышцы на скулах резко напряглись, выдавая бурю, бушевавшую внутри. Он медленно, не глядя, налил воды в кубок, отпил. Глаза его были устремлены куда-то вглубь стола — в прошлое, в отца, в Долину Трёх Холмов, в топь, поднявшуюся из-под земли. В «удачу», что спасла его самого у Чёрной речки. В долгую жизнь предков, записанную в их хрониках. В незримый груз, который они несли.

Когда он заговорил, голос его был низким и хриплым, как скрип несмазанных колёс:

— Значит... отец... Роланд... солдаты... все, кто гибнет... Их магия? Их... жизнь? Она... питала нас?

Он поднял глаза на Вальдемара, и в них бушевали ураган ярости, отвращения и ужасающего, леденящего душу прозрения.

— Мы... пылесосы?

Вальдемар кивнул. Лицо его тоже было жёстким, лишённым и тени торжества.

— Да. Невольные. Но да. И те, кто в тени — Орден Теней, Ренегаты, как их ни назови, — они хотят, чтобы этот механизм сломался. Чтобы магия вернулась в мир полной силой. Чтобы они стали богами. А мы...

Он резко встал, отодвинув стул.

— ...нам с тобой решать, Герцог Запада. Принять ли это бремя? Или дать миру скатиться в хаос магии, где мы будем лишь жертвами? Я сказал своё. Твой ход.

Он направился к двери, не оглядываясь. У самого порога задержался лишь на секунду и бросил через плечо:

— Поговори с сестрой. С Фотием. Решай. Но помни: они уже в движении. Людовик бежал в Пустыню. И она пошла с ним. За песками копятся орды, которым не нужны твои терции. Им нужен хаос. Им нужно, чтобы мы перестали... поглощать.

Дверь захлопнулась. Эрих остался один в пустом трактире. Перед ним на столе стоял кубок с холодной водой, и в этой воде, такой простой и безобидной, ему чудился привкус крови — крови отца, Роланда, тысяч солдат, павших в Долине, у Каменного Брода, на южных равнинах. Крови, что питала его род веками, не спрашивая согласия.

Он медленно поднял кубок, посмотрел на свет, проникавший сквозь мутное стекло, и с силой поставил его обратно на стол. Звон глины о дерево прозвучал как похоронный колокол — по прежней простоте их вражды, по иллюзии, что война идёт лишь за троны и земли. Истинная война шла за саму ткань мироздания, и они с Вальдемаром, двое герцогов, ненавидевших друг друга всей душой, оказались по одну сторону линии фронта. Хотят они того или нет.

Он встал. Пора было возвращаться к сестре. Пора было решать.