Поток людей иссяк. Как будто невидимая стена встала на пути беженцев, или страх перед ней растворился в знакомом воздухе. Иллирия поняла: она дошла. До владений Земли. Точнее, до того, что раньше было владениями Земли.
Теперь это называлось Страной Скал. Странное, твердое название. И правил здесь не кафедральный совет, а некто Повелитель Скал. Имя звучало как титул из старой сказки, но недоброй. Однако, оглядываясь по сторонам, Иллирия с удивлением ловила знакомые черты. Порядки. Они не изменились. Тот же каркас жесткой, но, казалось бы, справедливой власти. Те же управляющие, передающие распоряжения, те же налоги – умеренные, предсказуемые. Даже помощь в неурожай, поговаривали на постоялых дворах, все еще существовала. Но маги… маги куда-то исчезли. Их не видели. Ни Лихта, ни его помощников, ни даже мелких наказующих.
Вместо них появились вооруженные патрули. Не ополченцы с кольями, а настоящие солдаты на крепких лошадях, в кожаных куртках, усиленных металлическими пластинами, с тяжелыми алебардами или длинными ружьями за спиной. Набор в эти патрули шел открытый, и платили, судя по разговорам, не малые деньги. Звон монет теперь часто слышался в деревнях рядом со скрипом телег.
На холме, где прежде возвышалась кафедра Земли – мощная, но все же больше ученая крепость, – кипела работа. Старые стены не разрушали, но надстраивали, усиливали бастионами. Вырастал замок. Суровый, каменный, без прежних символов роста и плодородия. Замок Повелителя Скал.
В ее родной деревне царило странное смешение привычного и нового. Старый управляющий, помнивший еще времена Лихта и клеверных полей, теперь ходил с важным видом, но не сам по себе. Он был помощником у нового человека – барона. Барон, как выяснилось, и был тем самым главой местного ополчения, которое теперь превращалось в постоянную военную силу. Управляющий передавал ему дела, сводки, налоги. Сам барон, крепкий мужчина с бычьей шеей и холодными глазами, не был из местных.
Налоги не увеличились, что все отмечали с облегчением. Но теперь часть их, пусть небольшая, официально шла барону. Задача у него была ясная: содержать пятьдесят постоянно боеготовых людей. Не ополченцев, а профессиональных солдат. Им нужно было жалованье, оружие, снаряжение, фураж для лошадей.
И вот что удивило Иллирию: барон не набирал этих солдат в привычном смысле. Он выбирал. По одному, редко по два человека от одной-двух деревень. Но выбор падал не на любого. Кандидат должен был быть готов прямо сейчас иметь две лошади (боевую и подъёмную), купить себе (или уже иметь) полный комплект железных доспехов, копье, меч, щит. Сумма астрономическая для крестьянина, но… те, кого выбирали, как по волшебству, находили средства. Видимо, барон или его тайная казна давали ссуду, которую потом вычитали из жалованья. Деревня ликовала, если ее обходили стороной, и затихала, если выбирали кого-то из своих – это означало и потерю работника, и постоянную тревогу за него.
Кузницы гудели день и ночь. Не только деревенские, но и новые, специально построенные, где дымили огромные горны и лились не подковы и сошники, а стволы для пушек – тяжелых труб, стреляющих железными ядрами. Звон металла стал новым звуком фона Страны Скал.
Иллирии было наплевать на все эти изменения. Пусть бароны, пусть пушки, пусть Повелитель Скал правит из своего нового замка. Пусть маги исчезли, растворившись в камне и слухах. Ее мир сгорел в столичном свете. Ее сын обратился в ничто. Ее муж остался лишь теплым ветерком у дорожного костра.
Она купила в лавке у управляющего (теперь помощника барона) плохонькую бумагу – серую, шершавую, пахнущую древесной пылью. И карандаш – простой грифель, заточенный ножом. Дорогих чернил и пергамента она не брала. Это было не для вечности. Это было для сейчас.
Она сняла маленькую комнатушку на краю деревни, там, где запах кузниц был слабее, а крики солдат на плацу доносились приглушенно. Поставила на стол кувшин с водой, положила рядом нож (простой, кухонный, как тот, что когда-то сделал ей вечный порез). Разложила бумагу.
Ей предстояло написать. Не Книгу Памяти еще. Не Книгу Скорби. А Книгу Понимания. Выплеснуть на серые листы все, что она знала, что видела, что слышала. От спокойных лет под кафедрой Земли до слепящего света, поглотившего Эгоста. От доброго Лихта с его клевером до Повелителя Скал с его пушками. От радости материнства до ледяного дара бессмертия.
Она пока не думала о мести. Мысль о том, чтобы мстить стихийным магам, Светозарным, Лихту (если он жив и за этим стоит), Повелителю Скал – казалась ей чудовищной и бессмысленной, как пытаться сдвинуть гору голыми руками. Ее сын бросил вызов чему-то огромному и проиграл. Но почему? Что именно он сделал? Что это были за «Откровения»? Кто такие «Светозарные» на самом деле? Почему стихийные маги пошли на такое? Что скрывалось за красивыми словами о «грехах» и «каре»? И главное – кто сказал правду, а кто солгал?
Ей нужно было понять. Точнее, чем жить в этой новой, странной Стране Скал с вечным теплом под кожей и вечной пустотой внутри. Точнее, чем смотреть на пустое кресло и слушать шепот ветра, в котором ей чудился голос Аргоста. Понимание было единственной нитью, за которую она могла ухватиться.
Иллирия взяла карандаш. Грифель скрипнул по шершавой бумаге, оставив первый, неуверенный, серый штрих. Не имя. Не дату. Просто слова, выжженные в ее памяти тем самым криком сына:
«Проклятый Лихт! Все узнал! Договорился со Светозарными! Духи Света... помощники богов...»
Она смотрела на эти слова. На плохую бумагу. Начало было положено. Теперь нужно было собрать все остальное. Крошево памяти. Осколки правды. Обрывки лжи. И попытаться сложить из них хоть что-то цельное. Хоть тень понимания в мире, где ее маленькая сказка обратилась в камень и порох.

...Она смотрела на эти слова. На плохую бумагу. Начало было положено...
Дни текли в монотонном ритме: скрип карандаша по бумаге, попытки восстановить хронологию, мучительные попытки понять мотивы. Информации было мало. Слухи туманны, а ее собственные знания ограничены тем, что видела и слышала как простая женщина. Ей нужны были источники. Настоящие.
Однажды, проходя мимо старой читальной избы – когда-то это было место, куда маги Земли приносили простые сельскохозяйственные трактаты или карты для управляющих, а теперь просто пыльный сарай с остатками знаний, – Иллирия зашла внутрь. Пахло плесенью и забытьем. На полукосых полках лежали свернутые карты, рассыпающиеся от времени, и несколько потрепанных тетрадей. Она потянулась к одной, самой толстой, сколоченной из грубых досок. Сдула пыль серым облаком. На обложке, выведенное неуверенной рукой, значилось: «Комментарии к Преданию».
Она унесла тетрадь к себе в комнатушку, поставила рядом с кувшином воды, отодвинув свои исписанные листки. Села у окна, откуда был виден остов ее старого дома. Она уже начала его приводить в порядок – расколотили его, видимо, в первые дни хаоса после Чистки или во время установления власти Повелителя Скал. Сейчас она расчистила прихожую и одну комнату. Она вернулась. Физически. Но теперь здесь жили призраки и вопросы.
Иллирия открыла тяжелую крышку. Страницы были пожелтевшие, чернила выцвели, но читать можно было. И она начала читать. Простое изложение, местами наивное, местами пугающее.
«Итак, мир и все живущие созданы Создателями...»
Она читала медленно, вникая в каждое слово. Создатели. Высшие существа. У них были помощники – Светозарные. Духи, состоящие из чистого света. На юге, отмечал комментатор, их зовут Перешти, что означает то же самое. Иллирия вспомнила слепящие, безликие фигуры над ее домом. Холодный свет. Бездушие. Перешти... Светозарные... Имена палачей ее сына обретали мифологический контекст. Помощники богов.
Далее – смута. У Создателей (или к ним?) появлялись новые сущности. «То ли дети, то ли прибывали откуда-то новые...» – в комментариях не было единого мнения. Разногласие. Первая трещина в ясной картине.
Потом – бунт. «Один из Создателей начал тайно собирать себе слуг...» Он делал их из людей разных видов – упоминались гиганты и карлики, существовавшие в древности. Процесс описания был скуп: слуги становились угловатыми, массивнее, обретали способность парить над землей невысоко и становились бессмертными.
Иллирия замерла. Угловатые... Массивные... Парящие... Бессмертные. Перед ее внутренним взором встал Эгост в последние минуты – заострившиеся черты, казалось, выступившие кости, парение в дверном проеме, его крик о «становлении больше, чем люди». И ее собственное состояние – странное тепло под кожей, мгновенное заживление пореза. Бессмертие. Тот самый мятежный Создатель использовал ту же силу? Или нечто очень похожее? Дар ее сына... был ли он связан с этим древним, запретным знанием восставшего?
Бунт разгорелся. «С небес вылетело 30 Перешти и двое Создателей на битву...» Битва была титанической, длившейся «больше суток». В конце концов, силы небес одолели. Армия мятежного Создателя была «низвергнута». Сам он и его слуги были «развоплощены» – лишены физических тел – и «выкинуты за пределы обитаемых миров».
«Каких еще миров?» – мелькнула простая мысль Иллирии, оторвав ее от текста. Она смотрела в окно, на знакомые поля, на силуэт строящегося замка на холме. Обитаемый мир – это здесь. А что там, за его пределами? Пустота? Другие земли? И куда выкинули мятежника и его каменных слуг? Вопрос висел в воздухе, как пыль после прочитанного.
Она закрыла тетрадь. Пыль осела на ее пальцах. В голове гудело. Древний миф о войне богов и создании бессмертных слуг-чудовищ... и реальность. Светозарные, убившие Эгоста. Бессмертие, подаренное ей сыном, столь похожее на описанное в мифе. Исчезновение магов Земли, Огня, Воды, Воздуха... и появление Повелителя Скал, строящего каменную твердыню и вооружающего людей в железо. Бароны, собирающие своих бессмертных (в переносном смысле долга и службы) солдат? Людей, ставших массивнее в доспехах, готовых парить (метафорически) на поле боя?
Связи проступали, как контуры через мутное стекло. Слишком много совпадений. Миф перестал быть сказкой. Он стал... инструкцией? Предупреждением? Или сценарием, который кто-то решил повторить?
Иллирия встала. Подошла к столу с ее плохой бумагой и карандашом. Рядом лежала тетрадь с «Комментариями». Она взяла карандаш. На чистом листе она вывела крупными, твердыми буквами:
МЯТЕЖНЫЙ СОЗДАТЕЛЬ.
Под ним:
СЛУГИ: Угловатые. Массивные. Парящие. БЕССМЕРТНЫЕ.
Рядом, столбиком:
ЭГОСТ перед гибелью.
Я теперь.
И ниже, через промежуток:
ПОВЕЛИТЕЛЬ СКАЛ.
БАРОНЫ.
СОЛДАТЫ: В доспехах (массивные?). На лошадях (парящие?). На службе (бессмертные в долгу?).
Она обвела слова «Повелитель Скал» и «Мятежный Создатель». Провела пунктирную линию между ними. Потом посмотрела на слова «Светозарные/Перешти» и «Развоплощен. Выкинут за пределы миров».
Понимание не приходило. Приходили догадки. Страшные, невероятные догадки. Что если Чистка была не просто местью за «грехи», а... предварительной зачисткой поля? Уничтожением потенциальных соперников или свидетелей? Что если стихийные маги, объявившие войну «знаниям Откровений», сами стали орудием в руках кого-то, кто использует куда более древние и страшные «Откровения»? Откровения того самого Мятежного Создателя? И что если он не был навсегда изгнан? Что если он... вернулся? И зовут его теперь Повелитель Скал?
Иллирия вздрогнула от собственных мыслей. Это было безумием. Слишком грандиозно. Слишком... мифично. Но миф лежал перед ней в пыльной тетради. И реальность за окном – с замком, баронами, солдатами и пушками – странным эхом повторяла его строки.
Она положила карандаш. Ей нужно было не просто записывать воспоминания. Ей нужно было исследовать. Искать больше таких тетрадей. Слушать не только слухи о прошлом, но и о настоящем Повелителе Скал. О его замке. О том, что происходит внутри. И главное – выяснить, куда исчезли маги Земли? Лихт, мудрый маг клевера и справедливого суда... что с ним? Он стал частью этого нового порядка? Или... тоже «развоплощен» и «выкинут»?
Бессмертие под кожей Иллирии вдруг заныло глухой, незнакомой болью. Оно было не просто даром сына. Оно было ключом. К долгой жизни? Или к пониманию той самой древней, запретной силы, что когда-то создавала таких же слуг для войны против небес? И какое место в этом новом/старом мифе уготовано ей – простой женщине из «маленькой сказки», ставшей вечной пленницей большого кошмара?
Она открыла тетрадь с «Комментариями» снова. Теперь читала не как любопытная старуха, а как исследователь, ищущий шифр к своей собственной судьбе и судьбе исчезнувшего сына. Каждый абзац, каждое невнятное место, каждое расхождение в толковании – все это было крупицей, которую нужно было собрать и положить на чашу весов ее понимания. Мир стал сложнее и страшнее во много раз. Но вопрос оставался прежним: Что произошло? Теперь он звучал гулко, отзываясь эхом в глубинах древних преданий и в стенах нового каменного замка на холме.
...Она положила карандаш. Прогулка закончилась. Начиналась охота...
Но мысли не отпускали. Иллирия попыталась отвлечься, сделать то, что стало ее тихим утешением в дороге. Она сосредоточилась, попыталась вызвать его. Аргоста. Теплый ветерок, шепот, ощущение его присутствия... Ничего. Только тишина комнаты и сквозняк из щели в окне. Она попробовала снова, сильнее. Пустота. Как будто в этих землях, под сенью нового замка и Повелителя Скал, сил для таких игр не было. Или сама земля стала иной, неподатливой к таким тонким вещам? Интересно... – подумала она, и это "интересно" было колючим, как мороз по коже. Еще одна загадка.
Нужно было действовать. Замок манил как источник ответов. Как туда попасть? Наняться? Но куда? Кухаркой? Прачкой? Уборщицей? Без протекции, без знакомств – путь долгий и ненадежный. А ей нужен был доступ к слухам, к виду внутренних дворов, может, к документам... И тут она вспомнила: сын соседки, та самая женщина, что приносила ей иногда молоко, работал помощником конюха в новом замке! Он должен был вернуться на побывку через пару дней. Распросить его. Это был шанс узнать внутреннее устройство, порядки, лица. Решение созрело быстро: остановилась на втором. Ждать. А пока – снова бумага и карандаш. Обдумывать услышанное.
Она разложила исписанные листы, тетрадь с «Комментариями», взяла чистый. Так... Луч. Она закрыла глаза, вновь переживая тот ужасный миг над своим домом в столице. Два Перешти парили высоко, внимательные, безликие. Луч... Он не вышел от них. Он появился как бы из глубины, в стороне, словно прорвавшись сквозь саму ткань мира. Тонкий, режущий, неотвратимый. А в крепости Земли, по словам девки, луч вышел от магов, от их круга, от их жертвы. Разный источник? Или одна сила, но вызываемая по-разному? Ритуалом массовой жертвы – в одном случае, по приказу или воле высших существ – в другом?
"Маги готовы умереть чтобы спасти, не получить..." – пронеслось в голове. Девка слышала их клятву – умереть за мир. Спасти. Не обрести могущество для себя, а спасти что-то. Мир? Людей? Себя от чего-то? И тогда мысль, жесткая и ясная: "Значит, ее сына убивали чтобы спасти." Спасти от него? От его знаний? От его силы? От того, что он мог стать? Или спасти свой новый порядок, купленный кровью тысяч?
Некая мстительность прорезалась впервые в голове. До этого было горе, пустота, желание понять. Теперь – холодный, острый осколок гнева. "Твари..." – прошептала она, глядя на схему с цифрами 248, 3000, 7. Не просто так. Не безнаказанно. "Минимум 81 труп (своих магов!) в обмен на 8 или 6 убитых в столице магов (как Эгост)". Чудовищный дисбаланс. Их "спасение" стоило рек крови, и они еще посмели назвать ее сына предателем и грешником?
Она тряхнула головой, отгоняя нахлынувшие эмоции. Не время. "Так, тут пока можно ставить точку. Разбираться в силах будем позже." Надо систематизировать хронологию. "Так дальше... точнее, перед этим..." – она нарисовала стрелку на временной линии. "Приехало на убой 3000 магов." Они приехали после приказа всем не-магам покинуть крепость, но до ритуала 248-ми. "Приехали, их обвинили в получении бессмертия..." Она остановилась. "Это обвинение выглядит не беспочвенным..." – она посмотрела на свое предплечье, где не осталось и следа от ножа сына. "Вспомнив порез, задумалась Иллирия." Если Эгост, один из лучших в запретных искусствах, смог дать бессмертие ей, неужели другие, такие же сильные или даже сильнее, не могли искать его для себя? Было ли это главной целью? Или лишь частью чего-то большего? Обвинение могло быть ложью в контексте сговора и измены расы, но сам факт поиска бессмертия... он, возможно, имел место. Как и у ее сына.
Через два дня сын соседки, парень лет двадцати по имени Борко, вернулся из замка. Иллирия купила вина – не самое плохое, чтобы расположить к разговору. Пригласила соседей, угостила, и непринужденно расспросила Борко о его службе.
Тот, радуясь вниманию и вину, охотно рассказывал, размахивая руками:
«Да чего там, тетя Иллирия! Работа как работа. Ухаживаю за лошадьми. Главное – чтоб сыты да чисты были. Всегда 200 лошадей в замке держат. Готовых. И под ними – 100 латников. Ну, это обычные люди, не маги, конечно! Крепкие мужики. Постоянно тренируются – рубятся чучелами, скачут, строем ходят. Им выдали пистоли... – он фыркнул. – Попасть никуда не возможно с этой штуки, дальше пяти шагов – хоть плачь! Шум – оглушительный, дым – хоть топор вешай. Но если стреляют толпой... ну, кто-то куда-то и попадает. Страху нагоняют!»
Иллирия кивала, подливая вина. «А хозяева? Видал Повелителя?»
Борко понизил голос, оглядываясь: «Повелителя? Нет, не нашего брата конюха он показывается. А вот хозяйка замка... Видал! Красивая брюнетка, всегда в зеленом ходит. Говорят, она и при магах была хозяйкой, ну, главной по хозяйству, понимаешь? Лихт больше путешествовал, изучал всякое. Его-то никто не видел после... после всех событий. Но подозревают... шепчутся... что Повелитель Скал – это он. Ну, а саму даму зовут Повелительницей. Официально так».
«Повелитель и Повелительница?» – уточнила Иллирия.
«Ага! Вот только что это означает вместе с баронами, виконтами...» – Борко почесал затылок. – «Не врубить мне. Бароны – те, что с солдатами, виконты – чиновники какие-то, бумажки считают. А эти двое... наверху. Латник – вот это простое название. Он в латах – железных, тяжеленных! И конь его в латах – тоже броня! С этим понятно. А Повелители...» – он пожал плечами. – «Непонятно. Но приказы идут от них».
Он еще долго рассказывал о тонкостях ухода за боевыми конями: «Коней овсом и сеном кормить, копыта проверять и чистить – каждый день! Гриву и хвост расчесать – чтоб блестели! И главное – не подходить спереди или сзади! Муха сядет, а ты полетишь уже мертвый от копыта! Они же боевые, нервные! Только сбоку, сбоку и ласково!»
Иллирия слушала, задавала уточняющие вопросы о распорядке, о входах-выходах, о том, кто еще работает в конюшнях. Информация осела в голове, как зерно в хорошо вспаханную землю. Лихт – вероятно, Повелитель Скал. Его сподвижница, бывшая управительница – теперь Повелительница. 100 тяжелых латников на бронированных конях – ядро силы. 200 лошадей – значит, резерв или конница баронов тоже базируется здесь. Пистоли – шумное, но пока неэффективное оружие. И конюшня... место, куда всегда нужны руки. Место, где болтливые парни вроде Борко знают все слухи. Место, откуда можно увидеть многое.
Когда гости ушли, Иллирия снова подошла к столу. Она посмотрела на схему с Семерыми выжившими после ритуала луча. Теперь у одного из них было имя и титул: Лихт. Повелитель Скал. У другого – лицо (красивая брюнетка) и роль: Повелительница. Бывшая хозяйка, ставшая соратницей в перевороте и ритуале.
Она обвела цифру "7" на своем листе. Теперь это были не абстрактные выжившие. Это были конкретные люди, правившие из замка на холме. Люди, принесшие в жертву сотни своих собратьев и тысячи других. Люди, назвавшие ее сына предателем и приговорившие его к уничтожению лучом, столь похожим на их собственное оружие.
Понимание сгущалось, как туман перед грозой. Оно было тяжелым и опасным. Но отступать было некуда. Осталось сделать последний шаг на этом этапе. Узнать, нужны ли руки в замковой конюшне. И если да – предложить свои. Время писать "Книгу Понимания" изнутри самой твердыни новой эры. Время посмотреть в глаза тем, кто убил ее сказку и ее сына, прикрываясь "спасением".
Она взяла карандаш и под схемой с Семерыми крупно написала:
ЛИХТ? Повелитель Скал.
Женщина в зеленом. Повелительница.
Конюшня. Латники. Пистоли.
-> НАНЯТЬСЯ?
Решение созрело. Оставалось действовать. Следующая страница ее Книги писалась бы уже не в тихой комнатке, а в шуме и запахе замковых конюшен.

Дверь распахнулась от удара ногой прежде, чем Иллирия успела отвести засов. Жесткий, точный удар в солнечное сплетение выгнул ее пополам, выбив воздух со стоном. Она рухнула на пол, мир поплыл перед глазами.

• Ты кто такая, тварь?!

Голос был знакомым – низким, властным, но теперь в нем бушевала нечеловеческая ярость, смешанная с... изумлением? Она подняла голову, задыхаясь. В дверном проеме, заливая комнату холодным светом уличного факела, стоял он. Лихт.
Но не тот Лихт. Не маг Земли с острым, ученым взглядом, помнивший цену каждому зернышку. Перед ней был злобный демон. Его лицо, когда-то сдержанное, было искажено гримасой ярости и какого-то невероятного напряжения. Глаза пылали неземным, холодным зеленым светом, как гнилушки в темноте. Ни тени прежней мудрости, только первобытная, хищная агрессия.
Он шагнул внутрь, его плащ (не зеленый магический, а тяжелый, из темной, словно чешуйчатой кожи) взметнулся. Пинок в ребра был стремительным и нечеловечески сильным. Иллирия услышала треск, почувствовала белую, обжигающую боль. Она сжалась в клубке, пытаясь защитить живот, но он уже стоял над ней, дыша тяжело, как разъяренный бык.

• Ты кто такая, тварь?! – повторил он, и каждый слог был как удар молота. – ЧТО ты такое?! От тебя... от тебя несет этим! Как от гниющей раны! Как от них!

Он явно чувствовал. Чувствовал бессмертие в ней. То самое тепло под кожей, этот чужеродный дар сына, купленный ценой его жизни. Он ощущал его как скверну, как угрозу.
Лихт окинул взглядом комнату. Его горящий взгляд скользнул по столу, уставленному ее записями – серой плохой бумагой, испещренной карандашными пометками, схемами, столбиками цифр: 248... 3000... 7... ЛИХТ?.. Повелитель Скал...

• Аааа! – рык, полный бешенства и презрения, вырвался из его груди. Он махнул рукой – не магическим жестом, а грубым, физическим ударом. Стол опрокинулся с грохотом. Кувшин с водой разбился. Листки бумаги, ее драгоценные записи, ее попытки понять, взметнулись в воздух, как стая испуганных птиц, и закружились в хаосе.
• Тварь! Шпионка! Отродье его! – он пнул ее снова, в бедро, и боль пронзила ногу. – Кто тебя послал?! Кто дал тебе эту... мерзость?!

Иллирия не могла ответить. Боль сжимала горло. Страх ледяной волной накрывал с головой. Но сквозь страх пробивалось острое, лезвие осознания: Он боится. Боится ее. Боится того, что она несет в себе. Боится того, что она знает или может узнать. Его сила была огромна, физическая, почти звериная, но в ней не было прежней уверенной магии Земли. Была ярость загнанного в угол зверя, столкнувшегося с чем-то непонятным и страшным для его нового порядка.
Он наклонился, схватил ее за ворот платья, грубо приподнял. Его лицо, искаженное гневом, было в сантиметрах от ее. Запах камня, пыли и чего-то чуждого, электрического, ударил в нос.

• Говори! – прошипел он. Зеленые глаза горели, как ядовитые звезды. – Или я вырву ответы из тебя по кусочкам! Я знаю способы... даже для таких, как ты!

Ее "маленькая сказка" окончательно рухнула. Теперь ее миром были боль, летающие по комнате обрывки правды и горящие безумием глаза бывшего мага Земли, ставшего Повелителем Скал и злобным демоном. Охота закончилась, едва успев начаться. Охотник сам нашел свою жертву. И теперь ей предстояло выжить в его когтях. Хотя бы следующую минуту.
Лихт замер. Его горящий взгляд, только что буравивший ее сквозь боль и страх, вдруг остановился на ее лице – на морщинах, на глазах, полных нестерпимой боли и немого вопроса. Он узнал ее. Не как угрозу, а как... человека. Как мать.

• Да как так-то... – его голос потерял дикую ярость, стал ниже, хриплее, человечнее, но от этого не менее страшным. Он все еще стоял над ней, но его поза потеряла агрессивный напор. – Пришла мстить за сына? – Он произнес это не как вопрос, а как констатацию горького, нелепого факта. Презрительная усмешка тронула его губы. – Поверь, я мог бы убить его мизинцем. Твоё бессмертие – фикция. Ядро силы в тебе – крошечно. Твой мозг зациклится на идее, и всё. Ты будешь жить вечно овощем, забывшим даже свое имя.

Он отвернулся, сжал кулаки, костяшки побелели. Голос его зазвучал с неожиданной горечью, почти сокрушенной:

• Я... я из-за этих тварей потерял столько друзей... – Он обернулся к ней снова, и его лицо вновь стало лицом человека. Измученного, постаревшего на века за несколько месяцев, несущего невыносимую тяжесть. Но уже не демона. – Твой сын, и ему подобные... этих Восемь... Они скопили в себе силу. Такую силу, что убей мы их обычным способом – мечом, огнем, льдом – они бы высвободили ее. Энергия, сконцентрированная в их изуродованных душах и телах, стерла бы горы. Города. Людей. Всех. Она сожгла бы дотла пол-страны. Эти твари... эти сволочи... – голос его сорвался на крик, полный отвращения и бессилия, – они рискнули играть с Созерцателями! С теми, кто видит миры как шашки на доске! Кто смотрит на нас, как на муравьев под увеличительным стеклом!

Он тяжело дышал, словно вспоминая нечто невыносимое.

• Я потерял друзей в том ритуале. Лучших. Мудрейших. Я потерял свое могущество, свою связь с Землей... почти все... чтобы запереть эту адскую энергию в них, в этих копилках зла, и уничтожить ее без взрыва! Чтобы защитить... просто людей. Обычных. Как ты. Как твой Аргост. Как те, кто жил под нашей защитой в "маленькой сказке".

Он плюнул на пол рядом с ней, с презрением, но это презрение было уже не к ней.

• Будь это честный бой... эта вошь, как твой сын, даже не имел бы шанса. Он не имел доступа к этой силе по-настоящему. Он не маг. Он был... копилкой. Банкой, куда Созерцатели или их приспешники сливали яд, чтобы потом разбить ее у нас под ногами. И мы... мы вынуждены были эту банку аккуратно обезвредить. Лучом. Чистым светом. Единственным, что могло нейтрализовать эту грязь без уничтожения всего вокруг.

Лихт выпрямился. В его глазах горели усталость и непоколебимая, страшная уверность в своей правоте.

• Я пощажу тебя, Иллирия. – Он назвал ее по имени. Значит, помнил не только лицо. – Я знаю, что ты будешь вредить. Будешь копать. Будешь искать мести. И я знаю... – его взгляд стал ледяным и далеким, – что мои потомки, или те, кто придет после, найдут твою вечно юную голову... и выкинут ее в Бездну. Туда, куда сбросили прах твоего сына и ему подобных. Туда, где нет ни света, ни времени. Где даже твое жалкое бессмертие превратится в вечный кошмар небытия.

Он сделал шаг назад, к двери. Его фигура, залитая светом факела с улицы, казалась вдруг невероятно старой и одинокой.

• Я так сказал. Последний маг. Великий здесь. – Горечь в его голосе была бездонной. – Кто пожертвовал друзьями... собой... чтобы остановить Врага и его прислугу. Как твой сын.

Он вышел. Не хлопнул дверью. Просто ушел, растворившись в ночи. Оставив Иллирию лежать на полу среди осколков кувшина, разлетевшихся записок и всепроникающей, ледяной лжи его "правды". Его последние слова висели в воздухе, как приговор:
"Последний маг... пожертвовал друзьями... чтобы остановить Врага и его прислугу. Как твой сын."
Ее сын – прислуга Врага. Его убийца – герой, пожертвовавший всем. А ее бессмертие – путь в Бездну. Иллирия сжала окровавленную руку на сломанных ребрах. Физическая боль была ничто. По сравнению с адом, который только что вошел в ее душу вместе с "правдой" Лихта. Охота была окончена. Охотник не просто нашел жертву. Он переписал всю ее Книгу. Кровавыми чернилами лжи. Или страшной, невыносимой правдой? Она не знала. Знала только, что леденящий холод Бездны уже тянулся к ней из будущего.
Иллирия ползла. Каждый вдох давался хриплой агонией – сломанные ребра впивались в легкие. По каменным плитам двора замка тянулся кровавый след от ее разбитых коленей и ладоней. Но боль была далеким фоном. Горело только одно: дойти. Дойти до нее.
Солдаты у ворот смотрели на нее с омерзением и нерешительностью – тварь, вылезшая из грязи, но шедшая прямо к трону Повелительницы. Кто-то хотел остановить, но она, собрав последние силы, прохрипела: «Ау... аудиенцию... Повелительнице... Скажите... Иллирия... мать Эгоста...»
Имя сына-еретика сработало как пропуск. Через минуту ее, окровавленную, едва живую, втащили в тронный зал – бывший зал заседаний Кафедры Земли, теперь обставленный суровой роскошью камня и темного дерева. На троне, отдаленно напоминавшем старый дубовый стол Лихта, восседала она. Красивая брюнетка в зеленом. Повелительница. Лицо ее было безупречно, холодно, как отполированный мрамор. В глазах – лишь любопытство хищницы, рассматривающей издыхающую мышь.

• Ну? – голос ее был звонким, как лед, и таким же холодным. – Что хотела, гниль? Посмотреть на тех, кто раздавил твоего блошиного сына?

Иллирия попыталась встать на колени, но тело не слушалось. Она лежала у подножия трона, задыхаясь, глядя снизу вверх в эти бездонные, лишенные жалости глаза.

• Я... знаю... кто вы... – выдохнула она, капли крови падали на камень. – Вы... не были магом... никогда...

Повелительница слегка наклонила голову, тонкая бровь поползла вверх. Не гнев, а презрение. Бесконечное, всепоглощающее.

• О, знаешь? – она усмехнулась, звук был похож на лису стекло. – И что же? Твой сын был блохой. Презренной козявкой, возомнившей себя богом. – Она откинулась на спинку трона, играя перстнем с темным камнем. – Мой муж раздавил бы его, не думая. Как и всех ему подобных. Он мог. Он – Великий. Последний. А твой... твой был лишь сосудом для гнили.

Она помолчала, ее взгляд скользнул по окровавленной фигуре у ног трона, словно оценивая степень страдания.

• Ради твоего... и многих других... бессмертия... – она произнесла это слово с ледяным отвращением, как будто говорила о проказе, – убили десятки тысяч. Превратили жизнь в кошмар. Я сама видела. Видела города, где они экспериментировали. Горы трупов. Детей... стариков... Все ради их больной мечты – стать выше. Вечными. Мы судили их всех. И убили. Как бешеных собак. Потому что это было единственной милостью, на которую они могли рассчитывать.

Повелительница встала. Ее фигура в изумрудном платье казалась воплощением нечеловеческой чистоты и порядка последнего хаоса, который олицетворяла Иллирия.

• Ты не понимаешь самого главного, гниль, – ее голос упал до опасного шепота, полного абсолютной убежденности. – Мы – люди. Конечны. Наша сила – в этом. В том, что мы рождаемся, боремся, любим, умираем и передаем эстафету. Мы бессмертны не в себе. Мы бессмертны в потомках. В летописях. В деле, которое оставляем после себя. В камне этого замка! В законе и порядке, которые мы установили на костях предателей! – Она возвысила голос, и эхо покатилось по залу. – А не в жалком подобии жизни, которое тебе всучил твой выродок-сын! Это не бессмертие. Это вечное проклятие. Вечное напоминание о том, кем он был – бессмертным уродом. И кем стала ты – ходячей могилой его греха.

Она сделала легкий, пренебрежительный жест рукой.

• Убери ее. Выбросьте за пределы замка. Пусть живет. Пусть видит, как процветает мир, очищенный от ее сорта гнили. Пусть ее вечность будет ей адом.

Стражи грубо схватили Иллирию под руки. Боль пронзила тело, но она уже почти не чувствовала ее. В ушах звенели только слова Повелительницы, врезавшиеся в сознание острее любого ножа:
"Бессмертные уроды... Ходячая могила... Вечное проклятие..."
"Мы бессмертны в потомках... в летописях... в деле..."
Ее выволокли из зала, бросили у ворот замка, как мешок с мусором. Она лежала на холодном камне, глядя в темнеющее небо. Боль от ран была ничто. Горечь от слов Лихта – лишь фон. Теперь в ней жило другое. Холодное, кристально ясное понимание.
Они лгали. Оба. И Лихт в своей ярости и боли, и Повелительница в своем ледяном презрении. Они лгали о мотивах, о масштабе, о природе бессмертия. Они называли себя спасителями и судьями, строителями нового мира на костях. Но истина не была ни в яростном оправдании Лихта, ни в циничной риторике его жены.
Истина была в замке. В его каменных недрах. В том, что они так яростно защищали. В том, что позволило Лихту пожертвовать друзьями, а его жене – вознестись на трон чистоты. В том ритуале с лучом. В тех 241 жизни магов. В тех 3000 "осужденных". В семерых выживших, ставших Повелителями.
Иллирия сжала окровавленную руку. Боль пронзила, но это была хорошая боль. Боль пробуждения. Ее бессмертие не было проклятием. Оно было орудием. Ключом. Доказательством. Она переживет их всех. Лихта с его великой жертвой. Его жену с ее "бессмертием в летописях". Их баронов, солдат, новый порядок.
Она войдет в этот замок. Не на коленях. Не как просительница. Она найдет путь. Она разгадает тайну камня, лжи и того луча, что убил ее сына и дал ей вечность. Она напишет свою Книгу Истины не на плохой бумаге, а на стенах их собственной цитадели.
Она медленно, мучительно поднялась на ноги. Опираясь на холодную стену замка, который теперь был не просто символом власти, а ее целью. Ее врагом. Ее ключом.
Книга Иллирии только начиналась. И следующая глава писалась кровью, камнем и непоколебимой волей вечной, ходячей "могилы", которая отныне знала – все ответы здесь. В сердце лжи. В замке Повелителей Скал. И она войдет в него. Рано или поздно. Она войдет.

Она выползла из тени замка. Вся наигранность слабости, вся игра на сострадание, что пыталась использовать перед Повелительницей, испарилась. Мысли очистились. Как лезвие, закаленное в горне ненависти и отчаяния. Боль? Ребра сраслись еще в тот час, за два или три, пока она ползла по двору. Подарок сына работал. Вечный, неистребимый.
Наплевать. Абсолютно, окончательно, ледяным холодом вечности. Был ли ее сын виноват? Прав ли был Лихт, говоря о "копилке" и "Созерцателях"? Была ли Повелительница права, крича о "бессмертных уродах"? Наплевать. Они убили ее сына. Они назвали его блохой, выродком, сосудом гнили. Они сломали ее мир. Убить. Вот единственная истина, выжженная в ее бессмертной душе за столетия, превратившиеся в тысячелетия.
Она полезла к Старшим. К тем немногим, кто, как шептались в темных углах перерожденного мира, помнил Истину или хотя бы иную ложь. К слугам того самого Врага, о котором кричал Лихт. Они были обезумевшими, но не до конца. Выжившие обломки катастрофы, прячущиеся в тенях от всевидящего ока Короля Ракота – нового имени на троне, что вырос из костей Повелителя Скал и его ледяной жены. Они подтвердили обрывки: да, ее сын пытался. Пусть и кружным путем. Получить силу бога. Какого? Кто это? Они не знали. Или не сочли нужным рассказывать вечной страннице с глазами, полными трехтысячелетней ярости.
А Лихт? Защищал старый мир? Мир ее и Аргоста? Мир маленькой сказки? Наплевать. Он был мертв. Она видела его могилу-монумент в центре Нового Города. Его потомки правили. Его жена... та, кажется, пережила его ненадолго. Они убили ее сына. Этого было достаточно.
Она создала десятки покушений. Сотни заговоров. За три тысячи лет можно научиться многому. Маскироваться. Подкупать. Вербовать. Использовать ненависть одних к другим, амбиции, страх. Ее бессмертие было не проклятием, а инструментом терпения. Она сеяла семена мятежа в империи Ракота, взращивала их десятилетиями, а то и веками, и пожинала кровавый урожай. Цель была одна: убить центр всего этого мира – Короля Ракота. Уничтожить сердце системы, построенной на лжи Лихта и холодной жестокости его жены. Срубить голову дракону.
Убить не удалось. Король Ракоть (или те, кто стоял за ним) оказался слишком хорошо защищен. Магией, техникой, сетью шпионов, может, тем же наследием Созерцателей. Но в одном из сложнейших, многоходовых заговоров, где переплелись нити судеб десятков знатных домов, один из них... неправильно женился. Мелкая, казалось бы, оплошность. Не тот брак. Не та династическая связь. Искра, упавшая в бочку с порохом ненависти, которую Иллирия готовила веками. Началась война. Не мятеж – полномасштабная, опустошительная война наследников империи Ракота. Мир, который Лихт "спас" ценой друзей и сына Иллирии, залился кровью его же потомков.
Она не думала об этом. Ее цель была четкой. Ракоть должен был умереть. Пока бушевала война, пока Великие Герцоги – потомки баронов и виконтов – рвали империю на части, она пробралась в самое сердце вражеской пустыни, где укрылся Король. Ее план был отчаянным, почти самоубийственным. Но ей ли бояться смерти?
Ее поймали. Как? Предали? Сработала охрана посильнее? Неважно. В безводных, выжженных солнцем дюнах, где некогда, может, шумели леса ее юности, ее схватили люди Великого Герцога Запада – фон Лихтенфельда. Ирония судьбы? Или закономерность? Повелитель Скал. Имя Лихта, искаженное временем и чужими языками, но все еще узнаваемое. Его прямой потомок, один из самых могущественных военачальников эпохи Ракота.
Приговор был прост и исполнен немедля, без суда, в пыльном шатре под палящим солнцем: обезглавить. Вечную. Мстительную. Гниль.
Палач поднял меч. Последнее, что видела Иллирия, прежде чем лезвие оборвало трехтысячелетний поток мыслей, ненависти и любви к погибшему сыну – это холодные, лишенные всякого узнавания глаза фон Лихтенфельда. Глаза, в которых горел тот же стальной огонь, что и у его далекого предка на пороге ее дома.
А прошло всего-то три тысячи лет.
Голова Иллирии, лишенная тела, но не жизни (ибо дар сына цеплялся даже за это), покатилась по раскаленному песку. Веки медленно сомкнулись. Но не в смерти. В ожидании. Тело, оставленное в дюнах, уже начало тихо регенерировать на клеточном уровне. Скоро. Скоро она соберется снова. Вечность – это очень долго. А Король Ракоть, фон Лихтенфельд и весь их прогнивший мир все еще должны были умереть. Книга Иллирии не была закончена. Она только ждала нового переплета и чернил из крови ее врагов.

...Иллирия увидела, как стальные волны Запада и Востока смыкаются над ее ордой. Не битва, а бойня. Ярость кочевников, веривших в Старших (последних жалких отголосков того самого "Врага" или просто древних духов Юга), разбивалась о железную дисциплину латников. Вид этих двух тысяч монолитов смерти, методично уничтожавших ее семитысячную толпу, выжег последние искры безумного гнева. Остался только животный ужас и инстинкт вечного, но теперь столь желанного небытия.
Она бросилась бежать. Не как предводительница, а как затравленный зверь. Вскочила на самого быстрого коня из своей орды – подарок какого-то вождя, верившего в "Вечную Мать Гнева". И помчалась прочь от ревущего ада боя, прочь от краха трехтысячелетней мести, в бескрайние степи Юга. Просто исчезнуть. Пусть трава скроет.
Но ее догнали. Не рядовые латники. Наследники. Сам Эрих фон Лихтенфельд, новый Повелитель Скал, и Вальдемар фон Штауфен, Повелитель Ветра. Их кони, выведенные в лучших замковых конюшнях, напитанные магией земли и воздуха, были быстрее степного скакуна. Они отсекли ее от бегства, как волки отбивают слабого оленя от стада. Конь Иллирии, взмыленный, встал на дыбы под их холодными взглядами.
Сначала – допрос. Не в шатре, не в замке. Прямо в степи, под свинцовым небом, пахнущим кровью и пылью. Они спешились. Эрих, лицо которого было высечено из того же камня, что и у его предка Лихта, подошел первым.
– "Старая Корга". – Его голос был тихим, но резал, как ветер с ледника. – Ты думала, сгинешь в толпе? Как твои дикари? Нет. Ты наша. Три тысячи лет ты сеяла хаос. Убила моего отца. Чуть не погубила Империю. За что? – В его глазах горело непонимание, смешанное с холодной яростью. – За сына? За блоху, что полезла играть с богами и сгорела?
Иллирия молчала, сжимая поводья окровавленными руками. Что она могла сказать? Оправдываться? Проклинать? Ее миф рухнул. Ее логика была лишь безумием в глазах мира.
Вальдемар фон Штауфен подошел, его плащ колыхался в сухом степном ветру.
– Мы нашли книгу, Корга. Не всю сожгли. Мы знаем о Повелителях. О ритуале. О Лихте. Знаем, что они не знали. Были пешками в игре сил, которые ты даже не можешь понять. Как и твой сын. Как и ты. – Он плюнул на пыль у ее ног. – Ты воевала с призраками. А убивала живых. Тысячами. Ради чего? Чтобы мы вот так вот стояли над тобой в степи?
Потом – казнь. Быстро, без церемоний. Приговор был вынесен веками назад. Эрих фон Лихтенфельд выхватил меч – длинный, тяжелый клинок предков, тот самый, что носил первый Повелитель Скал. Иллирия не сопротивлялась. Она подняла голову, в последний раз глядя в небо – не слепящее, как над ее домом в столице, а серое, безучастное.
Отсекли голову.
Удар был точным, сильным. Мир опрокинулся, закружился. Голова Иллирии упала на жесткую степную траву. Ее тело, еще дернувшись, рухнуло рядом. Глаза, горевшие три тысячи лет, еще секунду смотрели в небо, потом помутнели. Вечное тепло под кожей погасло. Дар сына, проклятие и орудие, встретил то, против чего не было защиты – окончательное, бесповоротное умерщвление духа и воли перед смертью.
Наследники стояли над телом. Эрих вытер клинок о плащ коня.
– Конец "Старой Корги. – произнес он. – Сбросьте тело в общую яму с ее ордой. Голову... – он колебался секунду, – голову возьмите с собой. Отвезите в склеп Предков. Пусть каменные глаза Лихта смотрят на то, что осталось от его самой долгой ошибки. И от нашего долга.
В склепе под замком Повелителей Скал, где в каменных саркофагах лежали Лихт, его Жена, их потомки, на постамент у ног статуи первого Повелителя положили выбеленный степным солнцем и временем череп. И когда луч заходящего солнца через узкое окно упал на пустые глазницы Лихта, зеленый огонек в глубине камня вспыхнул на миг – не ярче, а словно с облегчением – и погас навсегда.
А на Южной равнине, над братской могилой орды и безымянным холмом, где скифы позже рассказывали, что похоронено сердце "Вечной Матери Гнева", земля так и не приняла тело Иллирии. Место, где упала ее голова, осталось голым камнем среди ковыля – маленьким, гладким, холодным. Как последняя точка в Книге Иллирии. Как камень на могилу Вечности, которая, оказалось, тоже может закончиться.