Пыльный тракт, рассекавший герцогство Артура, ещё не просох после недавнего дождя, и копыта коней оставляли в размокшей земле глубокие следы. День стоял пасмурный, тяжёлый, и серое небо давило на окрестные поля, словно само предчувствовало беду. Посреди дороги, беспокойно переступая с ноги на ногу, замерла карета с гербами Ракота. Её окружали десять всадников в чётких сине-серебряных цветах дома Штауфен — дисциплинированные, жёсткие, не сводящие глаз с экипажа. Чуть поодаль, только что подъехав, наблюдали эту сцену Эрих фон Лихтенфельд и двадцать его спутников — молодые дворяне и оруженосцы, чьи доспехи были наспех надеты поверх дорожной одежды. Они выглядели растерянными. Сам Эрих, одетый по последней столичной моде, но уже изрядно помятый дорогой, был бледен от недосыпа и пережитого в городе ужаса, и в его глазах мешались замешательство, усталость и остатки аристократической надменности, ещё не выбитые жизнью.

Он тронул коня вперёд и заговорил властно, хотя в голосе нет-нет да и проскальзывала юношеская неуверенность:
— Эй! В чём дело? Чья карета? Почему остановлена?

Эрих вгляделся в гербы, потом в лица гвардейцев, видневшиеся в окне экипажа — двое в потрёпанных, но узнаваемых алых мундирах Ракота, а за ними бледная, заплаканная женщина, прижимавшая к груди маленького ребёнка. Догадка обожгла его. Королева? Наследник? Он видел их прежде лишь мельком, в толпе, на парадах, но ошибиться было невозможно. Лицо юноши переменилось.

Командир отряда Вальдемара обернулся к нему, отдал короткий формальный поклон и произнёс голосом, лишённым каких-либо эмоций:
— По приказу владетеля Ракота, Его Величества Людовика. Арест. Проезжайте, господин фон Лихтенфельд, вам здесь не место.

Но прежде чем Эрих успел ответить, с запада поднялось знакомое облако пыли. Оно не просто клубилось — оно блистало. Редкий солнечный луч, пробившийся сквозь серую пелену, отразился на тщательно полированных латах, и над пылевой завесой взметнулось знамя дома Лихтенфельдов: чёрный грифон на золотом поле. Эрих узнал его мгновенно — и лицо его расплылось в широкой, почти истерической ухмылке облегчения и торжества.

Он резко, одним движением выхватил шпагу. Не для атаки — как символ. Его свита, ободрённая, инстинктивно сжалась вокруг него, хватаясь за оружие.
— Видите?! — выкрикнул он людям Вальдемара, указывая клинком на приближающийся блеск. — Ваше время истекло! Сейчас вы узнаете, что значит настоящая конница!
Всадники Штауфена, не теряя хладнокровия, но явно встревоженные, быстро вскочили в сёдла и отъехали от кареты. Они начали формироваться к востоку, откуда тоже поднималась пыль — там развевалось знамя их собственного дома. От этого знамени отделился одинокий всадник. Без шлема. Вальдемар фон Штауфен скакал прямо к карете, и его лицо было маской холодной решимости.

А с запада, разрывая воздух топотом сотни копыт, уже мчался Артур фон Лихтенфельд. Его конь — яростный скакун — летел на полном ходу, и сотня отборных всадников за спиной герцога была подобна грозовой туче: тяжёлые доспехи, опытные воины, лучшая конница на континенте. Сам Артур, в практичном, лишённом излишеств, но кричащем о статусе доспехе, был воплощением власти и гнева.

Два герцога сошлись у кареты почти одновременно, осаживая взмыленных коней так, что земля полетела из-под копыт. Артур даже не взглянул на сына — его взгляд, полный ледяного огня, был пригвождён к Вальдемару. Дыхание его оставалось ровным, несмотря на бешеную скачку, но голос, низкий и раскатистый, звенел, как натянутая до предела струна:

— Приказ? Какого чёрта, Вальдемар? Ты присягал короне Ракот! На коленях! В этом соборе! Что с королём?

Вальдемар ответил не сразу. Он был спокоен, но в его глазах стоял отчётливый, неприкрытый вызов.
— Умер. Вчерашней ночью. От лихорадки. — Он выдержал лёгкую паузу, подчёркивающую нелепость произошедшего. — Владыка Ракот, Людовик, принял бразды правления. Его первый приказ — обеспечить безопасность вдовы и... ребёнка. Потенциальная угроза беспорядков.

Лицо Артура на мгновение стало маской невероятной боли. Он медленно, словно с огромным усилием, выдохнул одно-единственное слово, прозвучавшее как приговор:
— Уезжай.

Брови Вальдемара резко взлетели вверх. Воздух между двумя герцогами сгустился до звона.
— Мы не переходили на «ты», Артур. И не будем. Это приказ законного владыки. Я его исполняю.

Артур внезапно заговорил тише, но в его голосе теперь звенела сталь и смертельная опасность. Он сделал лёгкий жест рукой в сторону своей свиты — сотня всадников уже замедляла ход, разворачиваясь в грозную боевую линию.

— Я слышал слух... что ты попытаешься. Не понимал — зачем. — Его взгляд скользнул к карете, к бледному лицу женщины, к испуганным глазам ребёнка, потом снова вернулся к Вальдемару. — Тебя здесь... от силы сорок сабель. Меня... — он на мгновение задержал взгляд на Эрихе и его двадцати всадниках, потом на своей сотне, — ...сто двадцать. Угадай, что я прикажу им сделать сейчас же, если ты не свернёшь со своей сворой обратно на дорогу и не исчезнешь с моего горизонта в следующие пять минут. — Пауза. Взгляд Артура не дрогнул ни на миг. — Угадай.

Повисло молчание. Слышалось только тяжёлое дыхание разгорячённых коней да скрип кожаных сёдел. Люди Вальдемара замерли. Люди Артура стояли неподвижными изваяниями смерти в стали. Вальдемар смотрел в глаза старому герцогу и видел там не блеф — абсолютную, ничем не колеблемую решимость. Он видел сотню отборных убийц, для которых приказ их господина был законом. Видел свою неминуемую гибель здесь и сейчас, на этом пыльном тракте, ради приказа нового владыки, чья власть ещё висела на волоске. И он видел... бессмысленность этой гибели.

Челюсть его сжалась. Без единого слова, резким, отрывистым жестом он развернул коня. Его люди мгновенно последовали за ним — ни вопросов, ни колебаний. Они уходили рысью, потом галопом, на восток, к своему знамени, не оглядываясь.

Артур смотрел им вслед, и лицо его по-прежнему оставалось каменной маской. Только рука, сжимавшая поводья, дрожала — едва заметно, но безошибочно. Эрих медленно опустил шпагу. Его торжествующая ухмылка исчезла, сменившись выражением глубокого потрясения — он словно впервые увидел отца по-настоящему. А из кареты донёсся тихий, жалобный всхлип ребёнка — единственный звук, нарушивший гробовую тишину опустевшего тракта.

Кабинет в замке Мории был обставлен с суровой функциональностью, приличествующей пограничной твердыне: каменные стены, массивный стол, заваленный картами, и высокое окно, сквозь которое открывался вид на бескрайнее, равнодушное море. Герцог Артур фон Лихтенфельд стоял у карты Юга королевства, и хотя держался он с привычной выправкой, в каждом его жесте сквозило едва сдерживаемое раздражение. Устало проведя рукой по лицу, он ткнул пальцем в жирные пятна на пергаменте, обозначавшие плодородные земли.

— ...и вот здесь, Ваше Величество, застряла наша надежда. «Бароны Юга» — эти два герцогства в сердце житницы. Они ещё не присягнули Людовику открыто. Но их молчание — громче крика. Они ждут, кто сильнее. А пока... — его палец заскользил по извилистым линиям дорог, — ...они «рекомендуют» купцам с моим гербом идти в обход. Через земли Востока, где Штауфен уже собирает пошлины золотыми тазами. Зерно идёт в обход, цены растут, как пена в шторм.

Королева-регент Элеонора сидела напротив, и её взгляд, устремлённый на карту, был расфокусирован — она смотрела не на дороги и границы, а во что-то далёкое, тревожное.
— Герцог Лихтенфельд... я бесконечно благодарна. Вы единственный, кто поднял знамя... кто дал нам убежище. Но... — она подняла глаза, и в них читалась глубокая, застарелая тревога, — ...мой муж, перед тем как... уйти... он был странно спокоен. Говорил не о войсках, не о казне... Он говорил о защите. О том, что короля защищает не только меч вассала, но... некая сила. Заложенная в самой крови Ракота. Укрепляемая союзом с герцогами древних родов, как ваш. Он... он назвал вас «Скалой». Говорил, что пока такие, как вы, стоят на страже — король в относительной безопасности.

Артур плотно сжал губы. В его глазах на мгновение мелькнуло раздражение, но он сдержался.
— Ваше Величество... я воин. Верю в сталь, в мужество солдат, в запасы зерна в амбарах и золота в казне. В союзы, скреплённые выгодой и клятвами. Ваш супруг... он умирал. Умирающие иногда видят то, чего нет. Или говорят то, что должно утешить. — Он смягчил тон. — Он хотел, чтобы вы чувствовали себя защищённой. Чтобы знали — я верен клятве. И я верен. Но клятва не накормит армию и не проткнёт кольчугу.

Элеонора покачала головой, и в этом движении было куда больше настойчивости, чем в её тихом голосе.
— Нет, герцог. Это было не утешение. Это было... предупреждение. Он сказал: «Сила эта — как щит. Невидимый, но реальный. Людовик знает... он должен знать, как её сломать. Как сломали её у отца моего. Тогда старый король стал уязвим... и упал». — Она содрогнулась. — Он не верил в случайность той смерти. И... и не верил, что его собственная «лихорадка» была естественной.

Герцог молча смотрел на неё. Раздражение на его лице медленно сменялось тяжёлой задумчивостью. Он подошёл к окну и устремил взгляд на море.
— Суеверия. Страшные сказки для страшных времён. — Вдруг он резко обернулся. — Но допустим, Ваше Величество, что в этом есть доля правды. Не магия, а... традиция. Легитимность. Вера людей. Пока есть законный король — пусть младенец — и пока есть те, кто открыто за него стоит, как я... эта «сила», эта вера живёт. Это мешает Людовику спать спокойно. Это заставляет Юг колебаться. Значит, сломать надо именно это. Меня. Уничтожить мои войска, оклеветать, убить. Вывести Запад из игры. Тогда рухнет последний видимый оплот. И Юг падёт к ногам узурпатора. Вот его стратегия. Не колдовская, а политическая.

Элеонора побледнела.
— Вы говорите... что вы — мишень?
— Я стал мишенью в тот момент, когда не дал Вальдемару Штауфену схватить вас на тракте, — сухо усмехнулся Артур. — Теперь — да. Главная мишень.

Он вернулся к карте, и голос его снова стал жёстким и деловым.
— И это возвращает нас к хлебу, Ваше Величество. Мои земли дают соль, железо, скот и пряности из-за моря. Хлеб же растёт на Юге. Импорт с Востока теперь — грабёж. У нас есть запасы. У крестьян, у городов, у меня. Но их хватит на два года. От силы — три, если резать скот и ловить рыбу до последней чешуйки. Но армию так не прокормишь. Скот — наше будущее богатство, резать его бездумно — самоубийство. Рыба... — он махнул рукой в сторону окна, — ...море капризно. Недоверчиво. Не расчётливый союзник.

Элеонора собралась с духом, и её голос обрёл твёрдость, приличествующую регенту:
— Значит, войну надо выиграть быстро. За год? Два?
— Максимум — три. И ключ — здесь. — Артур снова ткнул пальцем в карту Юга. — Надо заставить или убедить их открыть дороги. Силой дипломатии или силой оружия. Но для оружия... — он сжал кулак, — ...мне нужны солдаты, которых я пока не могу прокормить в долгой кампании. Замкнутый круг. Мы разорвём его только если Юг дрогнет до того, как голодные бунты начнутся у меня на Западе. Или если... — он сделал паузу, глядя ей в глаза, — ...мы найдём союзника здесь, в Мории. Не только убежище, но и корабли. Корабли, которые смогут возить зерно в обход Юга и Востока. Из дальних земель. Это дорого. Очень дорого. Но это может дать нам время.

Элеонора долго смотрела на карту, потом на Артура. В её глазах больше не было прежнего испуга — в них просыпался холодный расчёт, достойный регента.
— Мой отец... герцог Мории... любит своего внука. И ненавидит узурпаторов. Я поговорю с ним о кораблях. О займах под залог... королевских прав на соляные копи в будущем. — Она встала. — А вы, герцог... готовьтесь быть «Скалой». И мишенью. Раз уж эта роль нам отведена. Найдите способ дотянуться до Юга. Дипломатией, угрозой, золотом — не важно. Откройте дороги для хлеба. Иначе... — она не договорила, но жест в сторону двери, за которой находилась колыбель наследника, был красноречивее любых слов.

Артур склонился в глубоком поклоне, и в его глазах мелькнуло уважение к её решимости.
— Будет сделано, Ваше Величество. Хлеб и время. Это теперь моя война. А уж Людовика и Вальдемара... я повоюю заодно.

Он выпрямился, и в этот миг из тёмного угла кабинета, куда почти не достигал свет из окна, послышался негромкий стук посоха о каменный пол. Очень старый епископ, о присутствии которого оба едва не забыли, сделал шаг вперёд. Он опирался на посох, и движения его были медленны, но голос, когда он заговорил, прозвучал чётко и ясно.

— Предания минувших веков, герцог, — не просто сказки, — произнёс он, и Артур резко обернулся к нему, сжигая взглядом.
— Епископ, эти предания интересовали меня в детстве, и то — лет в десять! — выдохнул герцог, с трудом сдерживая голос. — Сейчас у нас война на пороге! Людовик держит фон Штауфена при себе, хотя собирался отсылать того на усмирение Юга! Значит, Штауфен ему нужен здесь! А направлений угрозы два: Юг и мой Запад! Не отослал на Юг — значит, копят силы против меня! А я слушаю сказки пятисотлетней давности! — Он почти метался по кабинету. — Я потратил десять дней на путь сюда и обратно столько же потеряю! Десять дней, которые нужны для подготовки обороны!
Епископ остался невозмутим.
— Я здесь не как проповедник веры Создателей, герцог. Я здесь как учёный муж, хранитель хроник. Я лишь излагаю то, что записано в анналах, не более. Считайте это... контекстом вашей нынешней борьбы за легитимность.

Артур остановился, тяжело дыша, сдерживая ярость усилием воли.
— Хорошо. Говорите. Кратко.
— Извольте, — старик склонил голову. — Первую Империю основал Ракот Первый с союзниками — четырьмя могущественными родами, которых позже стали именовать Повелителями Стихий. Историки спорят, были ли они магами или просто великими полководцами и правителями. Ракот был первым среди равных. Их союз скреплялся браками: сын Ракота обязательно брал в жёны дочь одного из этих Четырёх. Причём по очереди, чтобы избежать близкородственных союзов и укрепить связь со всеми регионами. Эта традиция, по летописям, принесла пять веков стабильности Империи, а потом и королевству. Легитимность Ракота всегда опиралась на союз с этими родами. Последний такой брак — вашей сестры, герцог, с дедом нынешнего... ныне покойного короля.

Элеонора вдруг побледнела и перевела взгляд на Артура.
— Герцог... у вас же есть дочь! Ей двадцать один год... она ровесница вашего сына... но королю-то всего два!

Епископ торопливо замахал руками.
— Именно! И это невозможно! Брак наследника должен быть с дочерью одного из Четырёх, но по очереди! Сестра герцога, ваша бабка, королева, была дочерью предыдущего Повелителя Скал! Следующий королевский брак должен был быть с дочерью, скажем, Повелителя Ветра или Огня! Ваша дочь, герцог, принадлежит к тому же роду, что и предыдущая королева! Это нарушение векового порядка, ослабляющее легитимную связь!

Лицо Артура исказила догадка, смешанная с яростью и отвращением.
— У... фон Штауфена... три дочери. От года до пяти. И он... не спешит вводить все свои войска в столицу. Людовик держит его близко... — Он уставился на епископа. — Неужели этот хитрый лис рассчитывает...? Но это же бред! Руководствоваться древними брачными договорами в двадцать первом веке?

— Рассчитывает ли он — не знаю, — сухо ответил епископ. — Но факт: по моим источникам из столицы, приказа арестовать вас, Ваше Величество, фон Штауфен не получал. Те люди на тракте... они не были его людьми в полном смысле. Их послали не от его имени. Королева и принц... не должны были выжить. Устранение вас и наследника расчищало бы путь для... иной комбинации с участием малолетних дочерей Штауфена и Людовика, как регента. Удобно.

Старик тяжело поклонился и, опираясь на посох, медленно вышел из кабинета, оставив за собой гулкую тишину.

Элеонора заговорила едва слышно, глядя в пустоту:
— Значит... фон Штауфен... он тоже из этих... Повелителей?

Артур снова заходил по комнате, сжав кулаки.
— И да, и нет. Смысл вот в чём. Мой род Лихтенфельдов — единственный из Четырёх, чья прямая мужская линия не прерывалась со времён Второй Империи. Мы — Повелители Скал по крови и традиции. Род фон Штауфенов... — он сделал пренебрежительный жест, — ...всплыл из небытия лет семьдесят назад. Когда пресеклась прямая линия старых Штауфенов — Повелителей Ветра, если верить хроникам, — трон герцога Востока отошёл к дальнему родственнику по женской линии или побочной ветви — деду Вальдемара. Они формально герцоги Востока, но их связь с древним родом Повелителей... призрачна. Они не Четыре в исконном смысле. Они — нувориши власти.
Элеонора возвращалась к главному.
— А у моего мужа... были ли другие близкие родственники? Кто мог бы оспорить права сына?
— Самый близкий, да и тот сомнительный, — как раз Людовик. Он ведёт свою родословную от признанного бастарда какого-то короля Ракота лет двести назад. Условие — никаких прав на престол. Дочерей Ракота, как я помню из тех же скучных уроков, традиционно отправляли за море, выдавая за тамошних герцогов. Так что, возможно, и вы, Ваше Величество, по женской линии имеете каплю крови Ракота. Но это ничего не значит — корона наследуется только по мужской линии Сыновьями Ракота.
— А Людовик... почему он вообще претендует? Разве бастард...

Артур перебил её резко, но без грубости — в его голосе звенела сталь человека, объясняющего прописные истины.

— Потому что он узурпатор, пользующийся хаосом! Кратко, Ваше Величество: с точки зрения нас, древних герцогских родов, Людовик никак не может быть королём. Первое: бастард. Даже признанный, он был исключён из линии наследования самим фактом своего признания. Герцоги никогда не давали бастардам прав наследования своих титулов — только дворянство. Корона — не исключение. Второе: нарушение очереди. Его «права» возникли бы только после признания, а не от рождения. Он вклинился в очередь, которой не принадлежал. Третье: неясное происхождение. Его родословная за два века — тёмный лес. Кто его настоящие предки по всем линиям? Никто не знает. Для короля — неприемлемо. И четвёртое: отсутствие связи с Четырьмя. Он никогда не был связан браком или кровным союзом с истинными родами Четырёх, чей союз с Ракотом веками скреплял легитимность трона. Он — чужеродный элемент.

Герцог подошёл к окну и устремил взгляд на море, на свинцовые волны, разбивавшиеся о скалы далеко внизу.

— Вот и вся его «легитимность», Ваше Величество. Сила, подкуп и убийства. А эти сказки старика-епископа... — он обернулся, и лицо его было жёстким, как гранит его родовых утёсов, — ...лишь показывают, какую идеологическую дыру он пытается заткнуть браком Штауфена с короной. Но даже это — фарс. Штауфен — не настоящий Повелитель. Людовик — не Ракот. Их союз — пародия на вековые традиции. Наша сила — в законности вашего сына и в моей верности ему и настоящей традиции. Им нужно сокрушить и то, и другое. Теперь вы понимаете, почему Штауфен остался в столице? И почему мои скалы — их следующая цель? Мне пора. Каждый день дорог.

Он склонился в глубоком, почти яростном поклоне.
— Держитесь, Ваше Величество.

Артур резко развернулся и вышел, и его шаги ещё долго гулко отдавались в каменном коридоре. Элеонора осталась одна. Её пальцы бессознательно сжимали подлокотники кресла, а взгляд был прикован к двери, за которой скрылся последний оплот её сына.

Когг «Морская Скала» тяжело взбирался на очередной вал и, замирая на гребне, с содроганием проваливался вниз, подставляя борта ударам волн. За маленьким, заливаемым дождём иллюминатором не было видно ничего, кроме кромешной тьмы и косых струй ливня, сливавшихся с пеной штормового моря. Каюта герцога освещалась единственной масляной лампой; её огонёк вздрагивал в такт ударам стихии, и тени на стенах плясали, словно живые.

Артур Лихтенфельд сидел за столом, склонившись над потрёпанными картами. Линии побережья, обозначения городов и крепостей, пометки, сделанные его собственной рукой, — всё это сливалось перед глазами в паутину возможностей и угроз. В свете лампы лицо его казалось высеченным из камня: резкие черты, глубокие складки у рта, неподвижный, устремлённый в карту взгляд. Он не замечал качки, не слышал грохота волн. Его мысли текли размеренно и холодно, словно он не плыл сквозь бурю, а сидел в тишине собственного кабинета.

Юг... Лагербьелке и Нирод. Два павлина, вечно выщипывающие перья друг у друга. Их вражда старше, чем замки, в которых они сидят. А теперь — объединились? Назначили какого-то барона главнокомандующим?

Он усмехнулся про себя, и усмешка эта вышла горькой. Память услужливо подбросила картину десятилетней давности: они с Вальдемаром гнали дикарей из пустыни обратно в пески, а половина южных баронов отсиживалась по замкам, дрожа за свои амбары. Теперь эти же бароны вдруг сплотились в единый кулак.
Рынки Запада закрыты для них. Голод — лучший мотиватор для союза против общего врага. Против меня.

Он мысленно перевернул эту шахматную фигуру, осмотрел со всех сторон. Узурпатор рассчитал верно. Отправить войска на юг — и вот уже армии Юга и Запада заняты взаимным истреблением, а сам Людовик остаётся в столице, под защитой трёх тысяч клинков фон Штауфена и Городского полка. Элита. Но любую элиту можно сломать, если найти слабое звено.

Думай, Артур. Думай.

Он перевёл взгляд на северную часть карты, туда, где изгибалась береговая линия Мории, и впервые за долгое время позволил себе нечто похожее на удовлетворение. Мория — глоток воздуха. Герцог Мории был человеком слова, а это качество в нынешние времена стоило дороже золота. Хлеб, корабли, переговоры с соседями — всё это давало то, чего катастрофически не хватало: время. Драгоценное, утекающее сквозь пальцы время. И те двести рейтар-добровольцев, пусть наёмники, но стальные кулаки, чтобы укрепить пехоту у пролива...

Надо встретить их лично. Влить в старые полки. Не дать Штауфену перебросить подкрепления с Востока по суше.

Но мысли его снова и снова возвращались к тому, кто был главной занозой, тенью у трона, ядовитой загадкой. Вальдемар фон Штауфен.
Людовик посылает убийц — Вальдемар мчится «арестовывать». Почему?

Артур перебирал варианты, словно чётки. Случайность, что они оказались на том тракте? Вряд ли. Вальдемар никогда не полагался на случай. Если он хотел не убить, а спрятать наследника... тогда в его действиях появлялась логика. Королева — живое доказательство подлинности принца. Спрятать их у себя на Востоке, а потом, когда узурпатор дискредитирует себя окончательно, предъявить миру законного короля, уже обручённого с его дочерью. Его дочь и так была первой невестой королевства. Покойный король женился по любви — исключение, взбесившее всех, включая Вальдемара. Его дочь должна была стать королевой.
Значит, его игра глубже. Гораздо глубже.

Герцог откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. За бортом выл ветер, дождь хлестал по деревянной обшивке, но он не слышал ничего, погружённый в лабиринт чужих мотивов.
Он признаёт Людовика... но как? Его люди опоздали к началу резни в столице. Он допустил хаос? Зачем? Если бы он играл честно... закрыл бы пограничные замки на Востоке, усилил гарнизоны. Королевские войска Людовика попытались бы штурмовать — получили бы удар в спину от его конницы. Разгром. А затем — союз с Западом и Югом против узурпатора. Легитимный регентский совет при малолетнем короле... дочь Вальдемара — естественная невеста...

Он сжал виски пальцами, массируя пульсирующую жилку. Вопрос не давал покоя.
Почему не так? Что ему мешает?

Страх? Боится, что Людовик сильнее? Сомнительно. Вальдемар не из тех, кого парализует страх.

Амбиции? Хочет большего, чем роль отца королевы? Но королём ему не стать — крови нет, и он это знает лучше всех.

Ограничения? Может быть, Людовик держит что-то над ним? Заложников? Знание какой-то тайны, способной уничтожить его?

Ожидание? Ждёт, когда Запад и Юг обескровят друг друга и Людовика, чтобы прийти и забрать всё свежими силами? Слишком рискованно. Слишком много переменных.
Договор? Тайная сделка с Людовиком о регентстве над будущим зятем от его дочери? Но тогда зачем было мчаться к карете?

Всё сходится только в одном случае, — медленно, словно выкладывая мозаику из осколков, подумал Артур. — Если он хотел перехватить наследника для себя, а не для Людовика. Но тогда его нынешнее положение при узурпаторе — притворство. Игра с огнём. И он в ней либо гений, либо безумец.

Он открыл глаза и снова склонился над картой. Пальцы скользнули по пергаменту, отыскивая точку для удара по столице. Шторм за иллюминатором ревел с новой силой, и в этом рёве, казалось, тонули все ясные ответы. Но Артур не искал ясности — он искал путь. Единственная твердыня, которая у него осталась, была его собственная решимость. И пока эта твердыня стояла, игра продолжалась.