Кабинет герцога в замке Каменный Брод был просторен, но обставлен с суровой, почти спартанской скромностью. Повсюду ещё виднелись следы недавних разрушений и спешного, на скорую руку, восстановления: свежая кладка на месте пролома в стене, грубо сколоченные полки, закопчённый камин, в котором огонь разводили, не дожидаясь, пока просохнет дымоход. Эрих фон Лихтенфельд сидел за столом, заваленным донесениями, счетами и картами, и вид его менее всего напоминал владетельного герцога. Просторная домотканая рубаха, потёртые штаны, тени под воспалёнными от недосыпа глазами и пальцы, перепачканные чернилами, — весь его облик кричал о том, что герцогские наряды отложены в сторону до лучших времён, а сам он уже которую ночь не столько живёт, сколько пытается выжить в ворохе бумаг, оставленных покойным отцом.

В дверь робко постучали.

— Ваша светлость... — паж просунул голову в щель, и голос его дрогнул, — прибыли гости... точнее, гостья...

Эрих даже не поднял взгляда от бумаги. Голос его прозвучал устало и раздражённо — так говорят люди, которых оторвали от дела в четвёртый раз за час.

— Ты сдурел? Посмотри на меня! Как я одет, чтобы встречать гостей? Скажи, что герцог занят до веч...

Договорить он не успел. За дверью, явственно разносясь по каменному коридору, послышались быстрые, лёгкие шаги, и звонкий, властный женский голос перебил пажа на полуслове:

— Пропустить! С дороги! Нет, не «подождите»! Герцог меня примет! Сейчас же!

Эрих замер. Голова его резко вскинулась, и в глазах, только что тусклых от усталости, вспыхнуло недоверие пополам с зарождающейся, робкой надеждой.

— Ульна?..

Дверь распахнулась настежь. В проёме стояла Ульрика фон Лихтенфельд — его сестра. Двадцать один год, дорожное платье из прочного бархата, запачканное пылью дальних дорог, но сидящее безупречно. Волосы цвета тёмного мёда выбились из-под капюшона, а глаза — точная копия отцовских, серые и пронзительные, — горели лихорадочным блеском и безграничным облегчением.

— Эрих! Эрих!

Она бросилась вперёд, не обращая внимания ни на скромность его одежды, ни на заваленный бумагами стол, ни на пажа, испуганно шарахнувшегося в сторону. Они столкнулись посреди комнаты и обнялись с силой, ломающей все остатки сдержанности, — так обнимаются выжившие. Так обнимаются те, кто потерял скалу, на которой стоял их мир, и нашёл друг друга в одиночестве руин.

Ульрика высвободилась первой. Она отстранилась на шаг и окинула брата быстрым, оценивающим взглядом — раны, усталость, простуда?

— Я очень надеюсь, что я ничем не заражусь. Ты выглядишь... как будто тебя месяц волокли за хвост по гравийной дороге.

Улыбка — первая искренняя за долгое, невыносимо долгое время — озарила измождённое лицо Эриха.

— Я теперь герцог, сестрёнка. Могу и выпороть за дерзость.

Ульрика поставила руки на бёдра и вызывающе вздёрнула подбородок — жест, знакомый ему с детства, с тех самых пор, когда их перепалки заставляли отца хмуриться, а мать — прятать улыбку.

— Хочешь увидеть мою филейную часть, братец? Не насмотрелся в тех борделях, что так любил посещать?

— Мы уже не дети, Ули... — вздохнул он, но в глазах его всё-таки мелькнула старая, знакомая искорка.

Они обнялись снова — короче, крепче. Эти юношеские колкости были бронёй против боли, мостом к тому прошлому, где их отец, Артур, стоял нерушимой твердыней, а их ссоры оставались всего лишь детской игрой.

Эрих отвёл сестру к единственному уцелевшему креслу, а сам сел на край стола.

— Как ты здесь? Ты же должна быть... у деда. В Мории. Где старый герцог на покое.

Лицо Ульрики разом посерьёзнело. Она стянула перчатки и уронила их на стол.

— Дед... совсем плох, Эрих. Уже не вспоминает внуков. Зовёт отца... Артура... и всё такое. — Голос её дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Я как услышала... нет, как мне прокричали на переправе, что ты уцелел, вырвался и встал здесь, в своём замке... я мгновенно помчалась! Не могла сидеть сложа руки!

Он нахмурился:

— Одна? Ульрика, тут война! Границы условны, разбойники, отряды узурпатора...

— Нет! — перебила она, и в голосе её снова зазвенел вызов. — Мне говорили, что ты поумнел. Видимо, не до конца. Выгляни в окно, дорогой герцог!

Эрих подошёл к окну. Во дворе замка, у коновязи, спешивались два десятка всадников. Это были не просто рыцари — элита. Доспехи старых, проверенных марок, безупречно ухоженные, на лицах — суровая, знакомая уверенность ветеранов, прошедших не одну кампанию. Личная гвардия отца. Вернее, то, что от неё осталось после разгрома в Долине Трёх Холмов.

Ульрика подошла и встала рядом, и в голосе её звучала гордость:

— Лучшая его сотня. Они меняются каждые три месяца — ротация. Но ниже виконта из латников — никого. — Её голос смягчился, сделался почти нежным. — Я же любимая дочь. И они... они верны дому. Его дому. Нашему дому.

Эрих оторвал взгляд от окна. Он был поражён.

— Где... где ты остановилась? Здесь? В замке?

— Вообще-то я из родового замка. Сначала туда. Устроила мать... — лицо её омрачилось, — ...потом уже рванула к тебе.

Он напрягся.

— Как она?.. Мать?

Ульрика отвела взгляд и принялась рассеянно ковырять ногтем резной узор на столе. Голос её сделался тихим, лишённым прежней бравады.

— Не спрашивай, Эрих. Силы покидают её. Быстрее, чем деда. Она... болеет всем, что можно представить. Словно тело отказывается служить. Как только получила весть... что отца... нет. — Она помолчала, и тишина была тяжелее любых слов. — Она его любила. Как в самых безнадёжных романах трубадуров. Безумно. Безоглядно.

Эрих горько усмехнулся, глядя в пустоту:

— А он... нет.

Ульрика резко повернулась к нему, и глаза её сверкнули так, что он невольно отступил.

— Ох, ты ничего не понимаешь в женщинах! Те твои... подруги из весёлых кварталов — они нами не являются! — Её тон смягчился, сделался проникновеннее. — Она была счастлива каждому его прикосновению. Каждому их выходу в свет — она сияла, гордясь им. Ну подумай сам! Самый храбрый, один из богатейших людей мира, искуснейший воин... и прочее, прочее. Да, он, может, и не любил её той безумной страстью, о которой она мечтала в девичестве. Но я тут... пока была дома... поворошила их прошлое. Перечитала её старые дневники. У них было много хорошего. Много тепла. Он был ей настоящим мужем. Защитником. Опорой. Благодарен за нас... за тебя. И она это знала. Чувствовала. Для неё этого... оказалось достаточно, чтобы любить его всю жизнь. А теперь... теперь её мир рухнул. И тело рушится вслед.

Повисла тишина. Шум ветра за окном, бряцание доспехов со двора, далёкий стук молота в кузнице — все эти звуки словно отодвинулись, оставив брата и сестру наедине с их общим горем. Эрих смотрел на Ульрику и видел не просто сестру — он видел наследницу той же несгибаемой стойкости, что была у отца. И той же уязвимости, что убивала их мать. Война забрала отца. Мир забирал мать. Они остались вдвоём. У стены, где раньше стояла скала.

Час спустя они стояли на верхней площадке башни. Ветер, по-осеннему резкий и порывистый, трепал их плащи и бросал в лицо мелкую водяную пыль с Чёрной речки. Внизу, во дворе, кипела работа: каменщики восстанавливали пролом в куртине, конюхи чистили лошадей, оруженосцы таскали тюки с припасами. Эрих переоделся в тёмно-синий камзол с гербом Лихтенфельдов — строгий, без излишней роскоши, но всё же подобающий герцогу. Ульрика, подбоченившись, окидывала владения критическим взглядом хозяйки, и во взгляде этом читался уже не страх и не растерянность, а холодный, деловитый расчёт.

— Смотри, — она ткнула пальцем в дыру, зиявшую в зубце башни, — давай распределим обязанности разумно. Я возьму на себя ремонт стен, помещений, водоснабжение, питание гарнизона и вообще всё, что шевелится в пределах этих стен. В рамках того, что есть, конечно. Ты этим просто не занимаешься — у тебя голова взорвётся от цифр, а время нужно тратить на саблю и карты.

Эрих скептически прищурился:

— Улечка, может, ты будешь командовать терциями? У тебя характер подходящий — как у сержанта-инструктора.

— Ой, дурак! — фыркнула она. — Терциями командуй сам, это твоё. Я о тыле позабочусь. — Тон её стал по-настоящему деловым. — Я у матушки училась вести дом, а отец, пока ты махал копьём да глазки строил в тавернах, заставлял меня сидеть на уроках хозяйствования с управителем. Стены — это проблема. Но найму каменщиков, найму инженера, который объяснит, как это чинить. Этому меня не учили, но я научусь. В отличие от тебя — ты знаешь только, как это сломать.

— Может, ты и права... — неохотно признал он.

— Права! Абсолютно права! Так это и есть твой профиль! — Она лукаво улыбнулась, но быстро посерьёзнела. — Ладно, шутки в сторону. Серьёзно. У тебя под началом уже около шестисот всадников, через три месяца будет под тысячу. Терции восстанавливаешь. Латники съезжаются... И что? Атакуем столицу? Рвёмся к Людовику, как бык на красную тряпку?

Эрих посмотрел вдаль, за реку, и голос его стал холодным и твёрдым:

Кабинет герцога Фотия выходил окнами на море, и сейчас, в предвечерний час, седые волны с глухим рокотом разбивались о скалы далеко внизу, наполняя комнату размеренным, тяжёлым гулом. Сам хозяин кабинета сидел за столом, заваленным морскими картами, лоциями и счетами за зерно, и, не поднимая головы от грузовой росписи, водил пером по колонкам цифр. Голос его звучал сухо и деловито — так говорят люди, привыкшие считать деньги и взвешивать риски, а не предаваться пустым надеждам.

— Рейтары помогли. Молодой герцог выжил. Хотя старый... сложил голову. — Он с досадой ударил пером по итоговой цифре. — Дочь, извини, но ты мне не королева здесь, ты — дочь. Я исполнил всё, что обещал. В закромах есть зерно — не горы, но на первый обоз хватит. Мы готовы отгружать по графику. Корабли ждут у причалов. — Он наконец оторвал взгляд от бумаг и посмотрел на Элеонору. — Сколько им надо на самом деле? Никто не знает. Ни они, ни мы. Война — ненасытная тварь.

Королева-регент стояла у окна, не оборачиваясь. Её тонкий силуэт чётко вырисовывался на фоне свинцового неба и бескрайнего, волнующегося моря.

— Они едут сюда. Брат с сестрой. Эрих и Ульрика.

Фотий хмыкнул и отложил перо.

— А зачем? Опять за этими... легендами? За призраками Ракота и его Четырёх? Время не то, Элеонора. Корабли и хлеб — вот нынешняя магия.

Элеонора медленно повернулась. В её глазах, обычно затенённых печалью, сейчас горел жёсткий, аналитический блеск — тот самый, что появляется у людей, которые слишком долго и пристально вглядывались в суть вещей.

— Я сама много думала об этом, отец. О тех хрониках, о том, что говорил умирающий супруг... Может, весь смысл этих «легенд» не в том, что они колдовали, а в том, что они принимали верные решения. Совместно. Решения, которые казались волшебством для тех, кто не видел всей картины. — Она сделала шаг к столу и решительно ткнула пальцем в воображаемую точку на карте. — Возьми чуму. Летописи говорят: «Повелители чудесным образом остановили мор». А как? Я читала между строк у того старого епископа: они приняли решение блокировать очаги. Жестко. Без колебаний. Выжгли заражённые кварталы в столице, перекрыли дороги, изолировали целые города — обрекли одних на смерть, чтобы спасти других. Это не «взмах волшебной палочки». Это был совет пяти людей, где один, Ракот, принял адское решение и взял на себя вину. Вот и вся их «магия». Сила не в заклинаниях, а в способности видеть дальше других, решаться и нести ответственность.

Фотий смотрел на дочь долгим, оценивающим взглядом. В его старых, выцветших от морских ветров глазах мелькнуло нечто — не вера в легенды, а глубокое, невольное уважение к её логике и жёсткости, столь неожиданной в этой хрупкой, потерявшей мужа женщине.

— Такой «магией», дочь... такой способностью платить железом и кровью за решение... твой Артур владел сполна. — Он поднялся и подошёл к глобусу, задумчиво провёл ладонью по выщербленной поверхности. — Эрих... он унаследовал сталь отца. Но хватит ли у него этой... дальновидности? И хватит ли у нас кораблей и хлеба, чтобы поддержать его, пока он этому учится? Вот в чём вопрос. А их приезд... — он пожал плечами, — ...пусть едут. Увидят короля-младенца. Увидят счёт за зерно. И, может быть, поймут, что их «магия» теперь — в цифрах на этих бумагах и в силе парусов на горизонте. Легенды умерли с Артуром. Выживают только расчётливые.

Он положил руку на глобус и повернул его так, чтобы в поле зрения оказался пролив между Морией и мятежным Западом. В кабинете воцарилось молчание, наполненное не мистикой, а мерным грохотом волн и незримым весом грядущих решений.

Несколько дней спустя всё те же действующие лица собрались в тронном зале замка Мории. Этот зал разительно отличался от помпезных королевских палат в захваченной узурпатором столице: меньше позолоты, больше функциональности. Морские карты соседствовали на стенах с сухопутными, а сквозняк, гулявший под сводами, пах солью и водорослями. Юный король Ракот, которому ещё не исполнилось и трёх лет, сидел на уменьшенной копии трона рядом с матерью-регентом и временами клевал носом, борясь с детской дрёмой. Герцог Фотий стоял у большого стола с картами, Эрих и Ульрика — напротив. Свиту и гвардию удалили, лишь капитан морийских рейтаров, тот самый, что спас наследника Запада у Каменного Брода, замер в дальнем конце зала, у дверей.

Эрих шагнул вперёд и склонился в глубоком, почтительном поклоне — сперва королю-младенцу и регенту, затем Фотию. Голос его прозвучал сдержанно, но в нём угадывалась неподдельная искренность:

— Благодарим за приём, Ваше Величество, Ваше Высочество, Ваша Светлость. И за честь... салюта. — Он чуть запнулся на последнем слове: залпы в их честь невольно напомнили о тех рейтарах, что вырвали его из кольца смерти.

Ульрика присела в изящном, но сдержанном реверансе, и её острый взгляд успел оценить каждую деталь обстановки.

— Замок великолепен. Море... дышит силой.

Элеонора ответила лёгким кивком, и улыбка её была теплее, чем та, что обычно доставалась гостям:

— Мы рады видеть вас живыми и невредимыми, Герцог Запада, леди Ульрика.

Фотий, как всегда, не стал тратить время на церемонии. Он сразу указал на разложенные карты и таблицы:

— Спасите любезности для пира. Вы просили не торжеств, а планов. Так что — к делу. Зерно. — Его палец с силой упёрся в колонку цифр. — Первая партия готова к отгрузке через неделю. Цена... будет близка к южной. До победы — или до краха — в счёт долга. Деньги сейчас мне не нужны. Важнее стабильность.

— Особая благодарность за рейтаров, герцог Фотий, — произнёс Эрих, и в его голосе зазвенела тяжесть недавних потерь. Он бросил короткий взгляд на капитана у двери. — Без них... мой долг перед отцом остался бы неоплаченным.

Фотий махнул рукой, словно отгоняя надоедливого комара:

— Слово дал Артуру. Собрать зерно — одно. Защитить его наследника от шакалов — другое. Рейтары были под рукой. — Он сделал паузу, и взгляд его посуровел. — Хотя, признаю, я не предполагал, что старый Лихтенфельд бросится на столицу, как юнец, таща за собой вас, наследника! Риск был безумный.

Ульрика выпрямилась, и в голосе её зазвучал металл — тот самый, что передаётся с кровью Лихтенфельдов:

— Отец видел шанс. Столица была уязвима. Основные силы врага — на юге. Хаос после переворота...

— Шанс? Возможно. — Фотий перебил без злобы, скорее с досадой старого тактика, просчитывающего давно минувшую партию. — Но он проиграл там, на той проклятой долине. И проиграл не войско — проиграл себя.

Элеонора, до сих пор молчавшая, заговорила мягко, но настойчиво. Она обращалась прямо к Эриху и Ульрике, и в её голосе слышалась усталость от многократно пересказанной, но так и не услышанной истории:

— Мы рассказывали вашему отцу легенду. О Ракоте Первом и Четырёх. О союзе, скреплённом кровью и традицией. О том, как их совместная воля... могла казаться магией.

— И его реакция? — быстро спросила Ульрика.

Элеонора вздохнула и перевела взгляд на сына, который уже совсем заснул, уронив голову на подлокотник маленького трона.

— Он слушал. Вежливо. Но в глазах... не вера. Скорее вежливое недоумение. Как будто мы говорили на языке прошлого века.

Эрих нахмурился. Разочарование, смешанное с застарелой болью, прорвалось в его голосе:

— Мы... я надеялся найти здесь ответ. Зачем он рвался туда? На чужую землю, против превосходящих сил? Думал, легенда даст ключ. Но нет. Он не был мистиком. Религиозен — да, в рамках приличий. Но не верил в сказки. — Он стукнул кулаком по столу — негромко, но так, что карты дрогнули. — Значит, всё проще? Просто удачный момент? Столица слаба, войск узурпатора мало... Захватить её, вышвырнуть Людовика, посадить короля на трон?

Ульрика подхватила его мысль с холодной, почти безжалостной аналитичностью:

— Логично. Быстрота, натиск. Отец всегда верил в них. Но... — Она посмотрела брату прямо в глаза. — ...одна вещь не вписывается. Та топь. Тот роковой болотный участок. Он перевернул всё. Как Вальдемар знал? Как он сумел создать там ловушку именно для нашей конницы? Наши разъезды объезжали поле! Земля была твёрдой!

И тут оживился Фотий. Он склонился над картой, быстро отыскал нужный лист и ткнул пальцем в район Долины Трёх Холмов.

— Ближайший естественный водоём? Речушка в трёх километрах. Мелкая. Озеро у стен? Искусственное, да. Но далеко. Ваши разъезды видели то, что должно было быть видно. — Его взгляд стал острым, как у старого морского волка, вычисляющего скрытые под водой рифы.

— И что же? — напряжённо выдохнул Эрих.

— Подземные воды. Или... древняя река. — Фотий провёл пальцем по старой, полуистлевшей карте, наложенной поверх новой. — Видите эти линии? Под старым городом, говорят хроники, было две реки. Одна — на поверхности. Другая... ушла под землю. Её русло засыпали, отвели, забыли. Но оно есть. — Он поднял глаза на молодого герцога. — Представьте: спуститься в катакомбы или старые коллекторы. Найти древнюю запруду или просто... обрушить свод в ключевом месте. Запрудить подземный поток. Вода ищет выход. И если над руслом — тонкий слой глины и дёрна, подмытый веками... Вода пойдёт вверх. За час? За два? Земля превратится в зыбучий кисель. Именно там, где её меньше всего ждут.

— Это... технически возможно?! — Ульрика была поражена, но в её голосе уже звенел азарт человека, узревшего разгадку мучительной тайны.

Фотий пожал плечами:

— Сложно? Да. Нужны люди, знающие старые ходы. Нужно время на подготовку. Риск огромный — можно затопить полгорода. Но возможно. Особенно если знаешь, куда ударит враг. И если у тебя есть холодный, расчётливый ум... вроде фон Штауфена.

Эрих замер. Лицо его окаменело. Он смотрел не на карту, а куда-то в пустоту, и перед его внутренним взором, должно быть, разворачивалась та самая сцена: конница отца уходит в трясину, а Вальдемар наблюдает за этим с холма.

— Значит... он не просто переиграл отца тактически. Он подкопался. Буквально. Использовал кости мёртвого города против нас. — В его глазах смешались ярость и странное, горькое уважение к изощрённости врага. — Он знал поле боя лучше нас. Он знал его подземные секреты.

В зале повисла тишина, тяжёлая и плотная, как свинец. Даже спящий король, казалось, нахмурился во сне.

— Тактика... ставшая легендой. Решение... показавшееся магией, — едва слышно проговорила Элеонора.

— Магия инженера и предателя, знающего чужие тайны, — сухо отозвался Фотий. — Или хорошо оплаченного проводника по катакомбам.

Эрих медленно поднял голову. В его глазах больше не было растерянности — только холодная, отточенная решимость и горечь выстраданного урока.

— Значит, Запад — не единственное место, где Вальдемар копал под нас. Он копал буквально. И нашёл слабое место... под ногами у отца. — Он посмотрел на Фотия. — Спасибо, герцог. За зерно. За рейтаров. И за... просветление. Теперь я знаю, с каким врагом имею дело.

Ульрика положила руку на рукав брата, и голос её прозвучал твёрдо, без тени сомнения:

Палуба когга «Морской Грифон» мерно вздымалась и опускалась, повинуясь дыханию моря. Мория уже превратилась в тёмную полоску на горизонте, готовую вот-вот раствориться в сгущавшихся сумерках. Ветер, солёный и порывистый, трепал плащи брата и сестры, заставляя ткань хлопать, словно крылья потревоженных птиц. Вокруг стоял привычный корабельный шум: скрип мачт, хлопанье парусов, глухие удары волн о борт, — но Эрих и Ульрика, стоявшие у кормового поручня, не слышали ничего, кроме собственных мыслей.

Ульрика заговорила первой, не отрывая взгляда от исчезающего берега. Голос её был задумчивым, но слова ложились чётко, как камешки, выкладываемые в мозаику:

— Две вещи гложут меня, брат. Первая: Вальдемар. Допустим, он подстроил ту топь, чтобы сокрушить отца — его главную угрозу. Он на такое способен. И вот он теперь — герцог Востока, победоносный. Его армия практически цела. Те самые рыцари, что громили Юг десять лет назад. Королевский домен? Вывел свои войска, свой Городской полк — и обескровлен. Наш цвет рыцарства полёг. Юг... — она обернулась к брату, и глаза её стали жёсткими, как у человека, просчитывающего чужую игру на несколько ходов вперёд. — ...Юг вот-вот схлестнётся с королевскими войсками под его началом. Понесёт потери. Бароны, как водится, запрутся в замках. Восток выведет войско — свежее, грозное. А мы? Мы не сможем, да и не станем спасать Людовика. Затолкают узурпатора в золотую клетку — и Вальдемар сделается теневым королём. Год-два — и он полновластный правитель. Ради этого весь спектакль?

Эрих стоял, глядя на воду. Лицо его оставалось в тени, но голос, когда он ответил, был твёрд:

— Формально... настоящий король — у нас. В Мории. Он подрастает. Мы можем посадить его в родовом замке — новой резиденцией, вместе с Элеонорой. Его легитимность бесспорна. Ради чего Вальдемару эта многоходовочка? Год-два порулить регентом при Людовике-марионетке? А потом? Его собственные вассалы устанут от войны, разойдутся по поместьям. Он останется с Городским полком — преданным, да, но одним. А мы... — он повернулся, и взгляд его стал холоден, — ...мы с Югом сговоримся. На развалинах его амбиций. Он рискует всем ради временной власти?

Ульрика кивнула — медленно, словно ставя мысленную галочку.

— Это первый момент. Теперь второй. — Её голос утратил жёсткость, стал тоньше, пронзительнее, и в нём зазвучала боль, которую она больше не пыталась прятать. — Отец. Что с ним стало? Когда он повёл войско к столице... он был собой? Трезвомыслящим? Вся битва — ты сам говоришь — была просчитана. Без топи — победа наша. Четыреста рыцарей, терции целы... Да. Но вот что режет мне сердце: он взял тебя. Не отрядил командовать отрядом латников — наследников, будущее дома! — а поставил в пехоту. Во главе терций. Рисковал тобой. Непостижимо. Я ломаю голову... Зачем?

Повисла долгая пауза. Эрих смотрел не на сестру, а куда-то в прошлое — на залитое солнцем поле перед битвой, на отца, стоявшего на холме. Когда он заговорил, голос его был низок и звучал на самой грани срыва:

— Он... не просто ставил. Он готовил. Той ночью, перед маршем... он говорил не о славе, не о троне. Он говорил о бремени. О том, что Запад — не просто земли и замки. Что армия... — Эрих сжал поручень так, что побелели пальцы, — ...это живой организм. Им нельзя командовать из башни. Его нужно чувствовать. «Пехота — становой хребет, Эрих, — сказал он. — Конница — кулак. Но хребет держит весь удар. Ты должен понять, как он дышит, как стонет под ударом копыт, как держит строй, когда кругом ад. Иначе... ты никогда не будешь его Герцогом. Ты будешь просто всадником на троне».

Ульрика затаила дыхание. Глаза её широко раскрылись.

— Он... хотел, чтобы ты прошёл через это? Через ад пехоты? Чтобы понял?

Эрих горько усмехнулся, и усмешка эта вышла страшнее плача.

— Думал, даст мне урок. Под своим присмотром. В «просчитанной» битве. Риск? Да. Но он верил... — голос его дрогнул, — ...верил, что убережёт. Как всегда. Что его расчёт, его присутствие — щит. Что я научусь видеть поле не с холма, а из гущи. Чтобы, когда придёт мой час... я не повторил его ошибок. Не положился слепо на карты и разведдонесения, забыв, что земля может предать. Что враг может копать глубже. — Он резко выпрямился и устремил взгляд на пустой горизонт, где только что виднелась Мория. — Он рискнул мной... чтобы сделать из меня настоящего Герцога. Чтобы я выжил не вопреки войне, а благодаря пониманию её самой страшной гущи. Жестокий урок. Цена... оказалась выше, чем он предполагал. Для нас обоих.

Тишина сомкнулась над ними, словно холодная морская вода. Только ветер свистел в снастях да волны глухо били в борт корабля. Ульрика молча положила руку на рукав брата. В её глазах стояло не просто горе — страшное, обжигающее понимание. Артур Лихтенфельд пожертвовал собой не только ради короны. Он отдал жизнь ещё и ради того, чтобы закалить сына — чтобы тот, пройдя через горнило пехотной мясорубки, вышел из неё не выжившим по случайности, а настоящим полководцем. Последний дар. Самый жестокий. Дар отца — наследнику.