Пыльная дорога вилась вдоль утёсов, с одной стороны отвесно обрываясь к серому, неспокойному морю, а с другой упираясь в выжженные солнцем холмы. Обоз — несколько крытых повозок, гружённых припасами и золотом, — тащился на юг медленно и уныло, поднимая за собой густые клубы пыли, что оседали на одежде и забивались в глотку. Дюжина угрюмых наёмников в потёртых кольчугах, нанятых за бешеные деньги и не задававших лишних вопросов, окружала повозки неровным кольцом. Лица их были тупы и безразличны — люди, привыкшие к насилию и не ждущие от жизни ничего, кроме платы.

Впереди, на сильной вороной кобыле, ехала Женщина в Сером. Она сидела боком, по-женски, ноги с одной стороны — поза, которая в этой суровой, продуваемой всеми ветрами местности казалась нелепой и почти вызывающе уязвимой. Но никто из наёмников не смел даже косо посмотреть в её сторону. Что-то в самой её фигуре, в этой серой, вечно колышущейся вуали, в неподвижной, как изваяние, спине заставляло отводить глаза и крепче сжимать поводья.

Людовик трясся на тяжёлом рысаке далеко позади. Его некогда роскошный камзол был запылён и помят, королевская осанка давно уступила место сутулости загнанного человека, а взгляд, тупой и пустой, не отрывался от спины впереди идущей лошади. Он не думал. Он уже почти не чувствовал. Он просто ехал — куда везут, зачем везут, он и сам толком не понимал.

Гонец появился внезапно. Он вылетел из-за холма во весь опор, и пыль взвилась из-под копыт его заводной гнедой, заклубилась, накрыла задние повозки серым облаком. Не сбавляя хода, он поравнялся с Женщиной в Сером и склонился к самому её уху. Шёпот его был быстрым и прерывистым — доклад, которого никто, кроме неё, не должен был слышать. Она слушала, не поворачивая головы. Лишь пальцы в тонких кожаных перчатках чуть заметно сжали поводья — единственный признак того, что новости ей не понравились.

Один резкий, отмахивающийся взмах руки — и гонец, не задавая вопросов, развернул коня и умчался обратно тем же аллюром, скрывшись в облаке пыли, словно его и не было.

Женщина в Сером тронула шпорами свою кобылу и легко, без видимых усилий, догнала Людовика. Тот даже не сразу заметил её появление — настолько был погружён в своё тупое оцепенение. Когда она заговорила, голос её был задумчивым, почти рассеянным, но под этой задумчивостью вибрировала тонкая, как лезвие, стальная нить раздражения:

— Я вот думаю... может, стоит ждать другого шанса. Повелители... они уже способны вызывать небесный огонь.

Она бросила быстрый, оценивающий взгляд на Людовика, и в её глазах промелькнуло нечто, чего он никогда прежде не видел. Не презрение — его он видел постоянно. Не насмешка — ею она поливала его каждый день. Нечто иное. Уважаемый страх? Да, пожалуй. Страх перед силой, с которой даже она не могла совладать.

— А это плохо. От него нет защиты. Не знала, что они на такое способны. Да и твоя жалкая личность... — её взгляд скользнул по Людовику с привычным уже отвращением, — ...мне уже порядком надоела. Хотя мы почти на месте. Пристань в виду. И через пару дней мы — вне королевства.

Людовик вздрогнул, словно очнувшись от спячки. Его туповатое, отёкшее лицо оживилось странным, почти детским интересом — так утопающий хватается за проплывающую мимо ветку.

— Небесный огонь... — повторил он заворожённо.

— Заткнись! — взорвалась она, и шёпот её стал шипящим, как раскалённый песок. — Я почему-то не сомневаюсь, что это инициатива твоего разлюбезного фон Штауфена! Небесный огонь... значит, их защищает не только удача. Это их щит. Активированный.

— Может... ты свяжешься со своими Владыками? — робко пробормотал Людовик. — Посоветуешься? Они же...

— Я лучше с акулами свяжусь, пока мы ещё в проклятом домене! — перебила она с ледяной яростью, и каждое слово хлестало, как пощёчина. — И выкину тебя за борт при первой же возможности, как только окажемся на когге у наших новых «друзей»-разбойников! Ты идиот, совсем не догадался? Да и Светоносные... они тобой занялись. Они знают. Чувствуют.

Людовик сглотнул. Кадык его судорожно дёрнулся.

— А в степях... в пустыне... там действует магия? Мы сможем...

Она фыркнула, и в этом звуке было столько бесконечного, усталого презрения, что даже наёмники, ехавшие поодаль, невольно поёжились.

— Как же ты достал! Нет магии, пока был Ракот и Повелители! Но даже при нынешнем раскладе — мальчишка в Мории, два живых Повелителя, один полукровка-самозванец и один... пока неясно что — они умудряются её подавлять на расстоянии! Там... крошки. Крошки магии. Надеюсь, нам хватит.

Она указала хлыстом вперёд, туда, где за чередой песчаных холмов уже угадывалась бухта с тёмными причалами и одиноким кораблём, покачивающимся на серых волнах. А затем заговорила снова, и в голосе её теперь звучало не раздражение, а холодное, деловитое удовлетворение, словно она мысленно расставляла фигуры на шахматной доске:

— Сейчас, кстати, твой «разлюбезнейший» домен вырежут под чистую. Включая остатки твоего «преданного» Городского полка и наиболее рьяных дворянчиков, что кричали «Да здравствует король!». Крови будет много.

Людовик побледнел. Даже сквозь пыль, покрывшую его лицо, проступила мертвенная серость.

— Зачем?! Они же...

— Вот это вопрос по существу. — В её голосе впервые за долгое время прозвучало нечто похожее на одобрение — так наставник хвалит нерадивого, но вдруг проявившего смекалку ученика. — Тут ты не обязан ни догадываться, ни знать. Это сделает какой-никакой Ракот — мальчишка. Подпишет бумажку. Они выдвинутся с Востока и Запада, перережут всех, кто хоть как-то кричал за тебя, чтобы избежать будущих предательств и мятежей в спину. Зачистка. Потом...

Она усмехнулась, и в этой усмешке было что-то жуткое — не злоба, а холодный, бесстрастный расчёт существа, для которого человеческие жизни не стоят и ломаного гроша.

— ...пошлют гонцов к двум выжившим южным герцогам. Лагербьелке и Нироду. Потребуют наследников. В заложники. В «восстановленную» столицу. И перераспределят земли убитых твоих сторонников — отдадут рыцарям, наиболее боеспособным и преданным новой власти, но с условием: их поместья будут на южном направлении. На границе с пустыней.

Её взгляд стал жёстким, как алмаз, и вонзился в Людовика, словно стилет.

— Чтобы они там сидели, как псы на цепи. И ждали. Ждали нашего удара. Когда мы вернёмся. С ордой.

Она пришпорила лошадь и поскакала вперёд, оставив Людовика одного в облаке пыли. Он смотрел ей вслед, и леденящее понимание медленно, неотвратимо заползало в его душу, как холодная змея. Его королевство уже мертво. Его имя стирают кровью. Его сторонников вырезают под корень. А он, король-узурпатор, король-марионетка, король-пустое-место, едет в изгнание — в надежде, что крохи магии в бескрайней пустыне и ярость обманутых кочевников помогут ему когда-нибудь вернуться. Если, конечно, Женщина в Сером не выкинет его акулам раньше. Что, учитывая выражение её глаз, было лишь вопросом времени.

Ночь над Западным морем дышала осенней прохладой и покоем, какого не знали последние дни. Когг «Морской Грифон» мерно взбирался на невысокие волны, и фонари, подвешенные к снастям, раскачивались в такт этому размеренному движению, отбрасывая пляшущие тени на палубу. Вокруг стоял привычный корабельный шум — скрип мачт, хлопанье парусов, глухие удары воды о деревянную обшивку, — но в этом шуме было что-то умиротворяющее. Слишком многое случилось за минувшие часы, чтобы теперь, в открытом море, не ощутить хотя бы краткую передышку.

Эрих стоял, облокотившись на планшир, и глядел на тёмную, маслянисто поблёскивающую в свете фонарей воду. Рядом, закутавшись в тёмный плащ, стоял Вальдемар фон Штауфен. Они молчали. Тишина между ними была неловкой, но уже не враждебной — слишком много адреналина, крови и невероятных откровений выпало на долю обоих, чтобы тратить остатки сил на старую ненависть.

Эрих заговорил первым. Он не повернул головы, и голос его прозвучал низко и устало — так говорят люди, которым предстоит долгий путь и которые хотят скоротать его разговором, но не находят в себе сил для пустых любезностей.

— А всё же... что за план был у тебя изначально? До... всего этого. До топи, до магии, до белых парусов.

Вальдемар тихо рассмеялся — коротко и без веселья, как смеются над собственной глупостью, осознанной слишком поздно.

— Их было с полдесятка, Лихтенфельд. Планов. Как карт в рукаве шулера. Хочешь послушать?

Он повернулся, прислонившись спиной к мачте, и лицо его, попеременно освещаемое качающимся фонарём, казалось высеченным из серого камня.

— Первый. Информатор и выслуга. В столице был... есть... виконт де Краг. Предан мне. Ну, предан золоту и обещаниям. Он прислал гонца: к нему приходили люди, звали в мятеж против старого короля. Де Крагу было за что ненавидеть монарха — тот отнял у него ленные земли, не дал графский титул, хотя по завещанию отца виконта они должны были отойти ему, а не какому-то двоюродному брату. — Вальдемар махнул рукой, отметая детали. — Мне плевать на его обиды. Он был моим ухом в столице. Я рассудил так: идиотов-заговорщиков гвардия короля перебьёт как мух. А я явлюсь спасать Его Величество со всей прытью моих рыцарей. Выслужусь. Закреплюсь при дворе. Стану незаменимым.

Он помолчал, и лёгкая, почти незаметная усмешка тронула его губы.

— Второй. Наследник и союз с Артуром. Прибыли — а покушения не было. Король умер своей смертью. Ну, или так казалось. Наследник сбежал с матерью. План мгновенно сменился: найти их, взять под защиту. Спрятать на Востоке. Ждать, пока мальчик подрастёт. Потом — сместить узурпатора Людовика под знаменем законного короля. — Он перевёл взгляд на Эриха, и голос его стал чуть тише. — Твой отец в этих планах был ключевым союзником. Его авторитет, его Запад... Но вы мне помешали у самой кареты. Сорвали всё.

Эрих промолчал, но пальцы его, лежавшие на планшире, чуть заметно напряглись.

— Третий. Двойная игра и поле боя. — Вальдемар говорил теперь быстрее, словно перечислял пункты тактического плана. — Дальше — игра в тёмную. Служить Людовику формально, без присяги — Восток официально так и не присягнул узурпатору, мы просто... «сотрудничали» в сложившейся ситуации. Моим баронам нужно было время принять данность. Параллельно — искать наследника. А пока... — он усмехнулся, — ...я уже был в столице, у руля. Твой отец шёл на меня с законным королём в обозе? Ну, цель та же: разбить вас в поле, потом найти наследника. Смотри план второй.

Он сделал паузу, и выражение его лица на мгновение изменилось — стало жёстче, суше.

— Сразу скажу: я проанализировал Долину Трёх Холмов потом. Без той проклятой топи, без «магии»... ты бы выиграл. Но я бы прорубился к столице с горсткой людей. Что дальше? — Он пожал плечами. — Не думал. Действовал бы по обстановке. Адреналин.

— Четвёртый. Обескровить и убрать Людовика. — Теперь голос его звучал почти буднично, как у интенданта, зачитывающего список припасов. — После топи, после гибели Артура, после того как магия стала реальностью... план снова сменился. Обескровить силы Людовика, служа ему. Использовать его войска как расходный материал. На Юге я этого добился — королевский домен лишился лучших латников. Хотя для вида я «победил». — Циничная усмешка искривила его губы. — На тебя тогда... честно? Плевать. Ты не достиг силы отца. Король в Мории — известный факт. Дальнейшее? После победы на Юге — вывести моих рыцарей, перебить остатки войск Людовика в столице и четвертовать самого узурпатора. Потом поднять королевский штандарт. Объявить себя регентом при малолетнем короле. И ждать. Ждать, когда король и его мать-регент вернутся из Мории.

Он посмотрел на Эриха долгим, изучающим взглядом.

— Ты бы пошёл на переговоры. Поверь. У тебя не было бы выбора. Я бы дал тебе Запад обратно. За лояльность.

Эрих по-прежнему молчал. Его лицо оставалось непроницаемым, но внутри у него всё переворачивалось. Не от цинизма — от понимания. Все эти планы, такие хитроумные и такие безжалостные, рухнули в одну ночь у Чёрной речки, когда он, Эрих, выжил вопреки всему. А теперь Вальдемар стоял рядом с ним на одном корабле и рассказывал обо всём этом так, словно речь шла о давно минувших делах, не имеющих отношения к реальности.

— И пятый... — Вальдемар тяжело вздохнул, и впервые за весь разговор он выглядел по-настоящему усталым. Даже растерянным. — Самый дурацкий план. Не знаю, что делать. Но понимаю одно: надо убрать «павлинов». Лагербьелке и Нирода. Они слабы, напуганы, но их земли — лакомый кусок и потенциальная угроза в спину. Сначала — взять их старших сыновей в заложники. В столицу. Под благовидным предлогом.

Его голос стал твёрже — стратег брал верх над усталостью.

— Мне кажется... четыре Повелителя — ну, три с половиной, если считать меня, — и один настоящий Ракот в сердце королевства... это критическая масса. Мы подавим магию в Домене на корню. Сделаем его... «стерильным». А без магии... — он горько усмехнулся, — ...удар любой орды из пустыни — это просто удар орды. Со сталью, кровью и тактикой. А это мы умеем встречать. Без «небесного огня» и подземных рек.

Он замолчал. Слышны были только скрип снастей, шум волн за бортом и далёкий, тоскливый крик ночной птицы.

Эрих стоял неподвижно, переваривая услышанное. Цинизм, расчёт, жестокость планов Вальдемара были оглушительны. Но в этой откровенности, в этом спокойном признании собственных интриг, была и странная горечь, и признание в бессилии перед лицом магии, и — впервые — нечто похожее на предложение союза. Не из дружбы. Из холодного расчёта выживания.

«Четыре Повелителя и один Ракот».

Эрих впервые за долгое время почувствовал тяжесть своего титула не как бремя потерь, а как реальную, страшную силу. И ответственность, лежавшую на его плечах вместе с этой силой.

Он медленно повернулся к Вальдемару. Вопросов больше не было. Был только путь вперёд, в темноту, где их ждали старые враги, новые кошмары и призрачный шанс спасти то, что ещё осталось от их мира. Два герцога, ещё недавно готовые убить друг друга, стояли плечом к плечу на палубе когга, и чёрная вода Западного моря бесстрастно несла их навстречу рассвету.

Крепость, вырубленная в скале, казалась неприступной — такой, какой и должна быть цитадель Повелителей Скал. Но зрелище, открывшееся Эриху, когда его отряд поднялся на последний гребень перед замком, было совсем не тем, что он ожидал увидеть. Вместо осады, вместо теснящихся под стенами вражеских палаток и частоколов здесь раскинулся огромный, пёстрый, шумный лагерь. Палатки — разноцветные, богатые, с вышитыми гербами, — коновязи, полные лошадей, дымы костров, на которых жарилось мясо и кипятились котлы. Это походило не на военный стан, а на гигантскую ярмарку, где знать со всего королевства съехалась не для битвы, а для какого-то грандиозного празднества.

Над самой высокой башней замка гордо реяли два знамени: чёрный грифон Лихтенфельдов и золотой лев Ракота. Эрих, придержав коня, всмотрелся в них пристальнее и с ревнивой горечью отметил: знамя короля выглядело новее, ярче, словно его только вчера вышили и торжественно подняли над зубцами, тогда как его собственный стяг, видавший десятки битв, заметно выцвел под солнцем и дождями.

Ворота были открыты, но не настежь. Проход сузили до ширины двух всадников, перегородив мощной кованой решёткой, способной выдержать таранный удар. Стража в латах Запада стояла по стойке «смирно», но выражения их лиц были скорее церемониальными, чем боевыми. Они больше походили на охрану, приставленную к королевскому приёму, чем на гарнизон крепости, ожидающей штурма.

Из ворот с грохотом копыт вылетела кавалькада. Впереди — Ульрика на белом иноходце, в тёмно-синем платье, поверх которого была небрежно, но явно намеренно накинута лёгкая кольчуга, поблёскивавшая на солнце. Рядом с ней, на смирной гнедой лошадке, ехала королева-регент Элеонора — бледная, осунувшаяся, но с гордо поднятой головой. Их окружала двойная стена всадников: алые плащи морийских рейтаров и стальные доспехи рыцарей Запада. Над кавалькадой развевались оба знамени — грифон и лев.

Ульрика осадила коня прямо перед Эрихом. Улыбка на её лице была тёплой, искренней, но в глазах, если присмотреться, светилась усталость многих бессонных ночей.

— С возвращением, брат, — произнесла она, и голос её прозвучал нарочито громко, чтобы слышали все вокруг — и стража, и свита, и те, кто наблюдал из лагеря.

Эрих слегка нахмурился и окинул её наряд долгим, оценивающим взглядом.

— Ну, ты-то тоже только что вернулась. Ты же была с нами в Мории.

— Я — хозяйка, — ответила она, и в её глазах промелькнул лёгкий, почти незаметный укор. — И должна была привести дом в порядок. Встретить гостей.

Она кивнула в сторону шумного лагеря, раскинувшегося у подножия стен.

Эрих фыркнул и не без скепсиса посмотрел на её безупречный, явно тщательно подобранный наряд.

— Привела, как же. Платьице переодела, чтобы покрасоваться перед челядью. — Его взгляд скользнул за её спину, к бесчисленным палаткам. — Это что за «осадный» лагерь? Чего они тут все ждут? Милостыни?

Ульрика чуть подалась в седле вперёд, и голос её стал тише, деловитее — теперь она говорила только для него, не для посторонних ушей.

— Королевский домен. То, что от него осталось после... чистки. И Восток. Почти все бароны и рыцари фон Штауфена прибыли, чтобы вместе со своим герцогом засвидетельствовать вассалитет королю. Немного дворян с Юга тоже подтянулись, но им ехать дольше. Говорят, скоро прибудут и сами герцоги Лагербьелке и Нирод.

Она сделала короткую паузу и посмотрела брату прямо в глаза.

— Это съезд, Эрих. Съезд перед... тем, что будет.

Лицо его омрачилось. Перед мысленным взором всплыл недавний разговор на палубе когга — холодный, циничный план Вальдемара, предусматривавший и заложников, и перекройку границ, и зачистку нелояльных земель.

— А мы уже войну со всеми спланировали... — проговорил он, и в голосе его прозвучала горечь. — Южных «павлинов» — в заложники. Земли перекроить. А тут... пир горой.

Ульрика наклонилась в седле ещё ближе, так что её дыхание коснулось его щеки, и её шёпот стал почти неслышным:

— Может... обойдётся? Может, вид единства... вид короля... вид нас... заставит их подчиниться без крови? Может, заложники приедут сами, как «гости ко двору»?

Но в её глазах не было особой веры. Она слишком хорошо знала брата. И слишком хорошо знала Вальдемара. Мирные пиры редко входили в планы этих двоих, особенно когда на кону стояли выживание королевства и подавление надвигающейся магической бури.

Солнечное утро заливало золотом дорогу, ведущую к родовому замку Лихтенфельдов. Эрих сменил пропыленный дорожный камзол на тёмно-синий бархатный, расшитый по вороту и манжетам тонким серебряным узором — никаких доспехов, лишь лёгкая шпага на боку, как дань традиции. Рядом с ним ехали четверо рыцарей, тоже в нарядных, но скромных камзолах, с церемониальным оружием. Они выехали навстречу гостю. Союзнику. Пусть и вынужденному.

За километр от замка, на живописном холме, увенчанном одиноким дубом, показался отряд Вальдемара. Сам герцог Востока ехал впереди, и зрелище это заставило Эриха натянуть поводья и недоверчиво прищуриться. Вальдемар был облачён не в мрачные боевые латы и не в дорожный плащ — на нём красовался изысканный камзол глубокого бордового цвета, с тяжёлым золотым шитьём, какой надевают разве что на королевские приёмы. Его вороной конь был убран с иголочки, грива заплетена, сбруя сверкала начищенной медью. Эрих на мгновение опешил.

Он осадил коня и с нескрываемым изумлением оглядел Вальдемара с ног до головы.

— И ты... в камзоле? Чуть ли не для бала? Я думал, такие выходки — прерогатива только моей сестры!

В его голосе звучало искреннее недоумение воина, привыкшего к практичности и не понимавшего, зачем союзнику, с которым они ещё вчера делили палубу когга и обсуждали планы войны, наряжаться, как на смотрины.

Вальдемар не выдержал. Сначала его губы задрожали, потом он издал короткий, сдавленный смешок — и вдруг грянул громким, искренним, почти истерическим хохотом. Он смеялся, откинувшись в седле, трясясь всем телом, и смех этот, хриплый и раскатистый, разносился над дорогой, вспугивая птиц с придорожных кустов.

— Ха-ха-ха! Ох, Лихтенфельд! Ха-ха-ха!

Эрих нахмурился, чувствуя себя немного глупо.

— Чего ржёшь?

Вальдемар с трудом вытер выступившую от смеха слезу и заговорил, всё ещё давясь хриплыми смешками:

— Ты! Ты ходишь то в латах, как на парад, то в дорожном костюме, будто конюх! Ночью выезжаешь с отрядом на разборки, как атаман разбойников! Твоё окружение, твоя опора — это воинская аристократия! Корпорация, живущая кодексом чести и сталью! Но если мужчины ещё как-то это поймут, твоё постоянное желание подчеркнуть, что нужно быть готовым... то женщины, коллега, женщины не поймут!

Он ткнул пальцем в сторону замка, где за высокими стенами ждали дамы — королева, Ульрика, фрейлины, жёны баронов.

— Они вообще не любят отпускать мужей, отцов, сыновей воевать! И, понимаешь, парадокс? Эти самые женщины — тоже часть нашей великой аристократической корпорации! Их салоны, их сплетни, их интриги — это воздух, которым мы дышим! И их сердцам... их сердцам нужен отдых от войны! Они не хотят видеть своих мужей вечно по уши в кровавой грязи, с пятнами мозга врага на доспехах! Им нужны мужчины, а не ходячие боевые машины! Если ты не в курсе...

Вальдемар снова залился смехом, указывая пальцем на ошарашенного Эриха.

— ...я знаю, кто тебя в итоге свергнет! Бабы! Ха-ха-ха! Они устанут от твоей воинственности и найдут себе какого-нибудь ухоженного придворного франта, который будет носить шёлк и читать стихи! Ха-ха-ха!

Он хохотал так истерично и заразительно, что даже суровые рыцари Эриха, до того хранившие каменные лица, начали прятать улыбки в усах. Сам Эрих сначала смотрел на Вальдемара, как на безумца, — но потом его собственные губы невольно дрогнули. Глупость ситуации, горькая правда в словах вынужденного «союзника», его собственный нелепый вид в парадном камзоле посреди пыльной дороги, Вальдемар в бордовом бархате, хохочущий, как мальчишка, — всё это сложилось в абсурдную, невозможную картину. Он фыркнул. Потом тихо засмеялся. Потом рассмеялся в голос, присоединившись к Вальдемару.

Два герцога, заклятые враги, ещё недавно готовые перерезать друг другу глотки, ставшие странными союзниками перед лицом неведомой угрозы, смеялись, как мальчишки, на дороге к замку. Их свиты, рыцари Запада и Востока, смотрели на это с изумлением, но никто не решался нарушить момент. А они всё смеялись — над собой, над нелепостью мира, над тем, что даже самым могущественным воинам иногда приходится надевать шёлк и бархат ради «баб» из аристократической корпорации.

Где-то в вышине, над башнями родового замка Лихтенфельдов, чёрный грифон и золотой лев лениво колыхались на ветру, словно тоже улыбались чему-то, ведомому только им.