Лекционный грот «Корни», высеченный в самой старой части подземного университета, гудел, как потревоженный улей. Студиозы заполнили все: скамьи проходы, даже широкие ступени, ведущие к кафедре. Сто будущих магов Земли, их лица, залитые мягким светом люминесцентных мхов, отражали нетерпение и благоговение. Они пришли к легенде, к самому Лихту. К тому, кого за глаза называли «Скалой» – не только за непоколебимость, но и за глубинную связь со стихией.
Когда Лихт поднялся на каменный подиум, гул стих, сменившись почти осязаемым напряжением ожидания. Он был невысок, крепко сбит, с седыми, непослушными вихрами и глазами цвета темной земли, в которых мерцали прожилки чего-то древнего, как сама твердь.
«Привет, студиозы, – его голос, негромкий, но заполнивший грот без усилий, донесся до самых задних рядов. – Вижу, вас – тьма. Сердце старое радуется. Значит, Земля щедра на причастных. Не просто к магии, нет. К стихийной. К одной из Четырех». Он обвел взглядом толпу, и его взгляд, казалось, коснулся каждого. «Начну издалека, не злитесь. Без корней – крона мертва».
Он взял со стола необработанный булыжник, сжимая его в ладони, как будто черпая из него уверенность. «Мы не знаем, кто создал твердь. Нашу мать-кормилицу. Небо, воздух… нас самих. Были попытки докопаться до Истины. Бесплодные». В его голосе звучала не досада, а спокойное принятие тайны. «Нам ведомы лишь Созерцатели. Те, чьим отражением мы – их разума и магии – являемся. Непосвященные зовут их Созидателями. Ошибаются. Они – Созерцатели. И оставили они Источники…» Лихт махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мошки. «…но они нам неинтересны. Не наш путь. Охраняют их Перешти. Видели их немногие. Непосвященные лепечут про «Светозарных». На деле – это Перешти. Верные спутники Созерцателей, не слуги! «Слепленные из света» – вот их имя. Действий самих Созерцателей не чувствуем тысячу лет. Ушли ли творить в иных мирах? Вернутся ли? Неизвестно. Но магия их – жива».
Лихт положил камень обратно, и его ладонь на мгновение легла на холодную поверхность подиума. «Чем же мы, стихийные, отличаемся? Силу мы черпаем прямо из стихии. Не из амулетов, не из криков жертв. Из земли. Из камня. Из жизни, что делится с ней щедро – корни растений, дыхание зверей, даже энергия людей». Он сделал паузу, давая осознать. «Источник наш… неисчерпаем? Относительно. Вы слышали байки, что я – сильнейший маг ныне?» Уголки его глаз чуть сморщились. «Не совсем так. В спокойной обстановке – да, стихийный сильнее нестихийного. А маг Земли…» Он слегка топнул ногой, и тихий гул прошел по полу, заставив некоторых студентов невольно выпрямиться. «…сильнее прочих стихийных. Ветра может не быть. Реки – пересохнуть. Огонь? Погаснуть. Молния? Капризна. Земля же… она всегда здесь. Под ногами. Да, зима сковывает ее, вулкан…» Он хмыкнул, «…это вам не костер, огненные тогда рады будут. Но наша сила – в спокойствии. Не в бездействии! В равновесии. И главная задача мага Земли – хранить это спокойствие. Везде, где только можем. Ибо в нем – наша мощь».
Тишина повисла густая, как предгрозовое марево. И ее разорвал резкий голос с задних рядов, где юноша лет пятнадцати втиснулся между ступенями:
«А нестихийные? Как они силу берут?»
Лихт взглянул на него, и в его взгляде мелькнуло что-то тяжелое, как пласт глины. «Они… собирают. Через амулеты, что воруют эхо силы. Через фигуры на земле, что уродуют ее потоки. Через… мучения тварей, кошек, например. Убивают их». В гроте кто-то сдавленно ахнул. «Прямого запрета нет, но… путь этот – темный. Грязный. Эмоции людские – гнев, страх, даже радость – тоже могут собрать. Хотя тут палка о двух концах: и стихии питаются схожим, но чище, естественней». Он откашлялся. «Мы, конечно, изучим все их методы. Знать врага – мудрость. Но суть не в этом». Голос Лихта понизился, стал почти шепотом, но каждый звук отдавался в костях слушателей. «Среди Созерцателей… был предатель. Младший. Сын ли кого? Сути его не ведаем. Пол? Есть ли он у них, как у нас? Неизвестно. Помните, я говорил о древних наших родичах? О тех, кто был выше, ниже, шире? Вымерли они… из-за его проделок. Но часть…» Лихт замолчал, его лицо стало суровым. «Часть достигла страшного. Они стали духами в плоти. Безумными. Вечными. Ибо наш ум, студиозы, при всем его чуде, – конечен. Двести лет. Максимум. Столько он может впитывать мир, расти, оставаясь… человеком. Дальше – лишь распад. Безумие. И слуги этого Созерцателя-предателя… они еще ходят среди нас. Самого развоплотили его собратья, но тени его приспешников подходят к магам. Шепчут. Сулят бессмертие в обмен на службу. Хочу вас предостеречь…»
Тишина теперь была звенящей, ледяной. И ее нарушил тоненький, но четкий голосок. В первом ряду поднялась худенькая блондинка, лет двенадцати, ее широкие глаза смотрели на Лихта без страха, только с жгучим любопытством:
«А Вы… с этими Старшими? С безумными? Вы бы справились?»
Лихт посмотрел на нее. Долгим, непроницаемым взглядом. Потом его взгляд скользнул вниз, на камень на столе. Он медленно протянул руку, коснулся его шероховатой поверхности, словно ища опоры, утешения в прохладной твердости.
«Право… не знаю, – прозвучало наконец. Голос был тихим, усталым, но в нем не было неуверенности. – Не встречал. И… не горю желанием». Он поднял глаза, и в них горел твердый, как гранит, свет. «Я повторю: мы конечны. И в первую очередь – наше сознание. Мы не можем стать вечно живущими и остаться людьми. Вот главное! Вот где ловушка!» Он стукнул кулаком по подиуму, и звук отозвался глухим эхом. «Но знайте: древние скрижали гласят – если Старшие поднимутся на людей открыто, к нам на помощь спустятся Перешти. Существа света. Сильнее слуг тьмы». Он выпрямился, и тень усталости слетела с его лица, сменившись странной уверенностью. «И знаете? Действия Перешти… наши исследователи чувствуют. Без расшифровки, но – чувствуют. Следы их силы, как теплые камни после солнца. Значит… они еще здесь. Где-то рядом. На страже».
Лихт отступил от края кафедры. Лекция была окончена. Но тяжелое, насыщенное энергией Земли и древними тайнами молчание в гроте «Корни» говорило громче любых слов. Студенты не расходились, переваривая услышанное, ощущая под ногами холодный камень пола и незримое присутствие сил, куда более древних, чем они могли представить. А Лихт стоял, глядя куда-то поверх их голов, в темноту дальнего угла грота, где, казалось, на мгновение мелькнул и погас слабый, теплый отсвет.

Лихт вышел на поверхность, где вечерний воздух был прохладным и пахлом влажной землей после недавнего дождя. Звезды только начинали проявляться на темнеющем небе над древними башнями Магистериума Земли. Он глубоко вдохнул, ощущая знакомый, успокаивающий поток силы из-под ног, пытаясь сбросить тяжесть лекции и древних предостережений.
Его окликнули сзади, женский голос, уважительный, но с легким напряжением:
– Великий маг Земли...
Лихт не обернулся сразу, лишь слегка поникли его широкие плечи. Голос его прозвучал устало, почти брюзгливо:
– Ну вот, снова, и от своих же... – Он наконец повернулся, его глаза цвета темного сланца встретились с взглядом высокой, стройной женщины в практичных одеждах преподавателя. Ее каштановые волосы были собраны в тугой узел, а в глазах светился ум и решительность, которую Лихт хорошо помнил. – Понимаете ли, сударыня, – продолжал он, разминая пальцы, будто ощупывая невидимую древесину, – есть краснодеревщик, который пользуется тремя ножами по дереву. А есть такие, что шестью. Вторых не называют «великими краснодеревщиками». Я, на данный момент, среди наших – просто пользуюсь большим количеством инструмента. «Глава кафедры» – думаю, так достаточно. Можно прилепить мое имя, если уж совсем невмоготу...
Женщина слегка улыбнулась его тону, но быстро стала серьезной:
– Глава кафедры...
Лихт поднял руку, словно останавливая поток слов. Его взгляд на мгновение потерял фокус, он чуть наклонил голову, прислушиваясь к чему-то незримому.
– Сударыня, я вас не игнорирую, – сказал он тихо, сосредоточенно. – Просто... сила течет сегодня как-то странно. Буквально пару мгновений... и я посмотрю на вас должным образом.
Он замолчал, закрыл глаза. Катрин терпеливо ждала, наблюдая, как легкая рябь, похожая на тепловое марево над нагретыми камнями, пробежала по земле у его ног и угасла. Через несколько глубоких вдохов он открыл глаза, и в них снова появилась привычная ясность и теплота узнавания.
– Катрин! – его лицо озарилось искренней, немного грустной улыбкой. – Как ваши дела, сударыня? Вы были одной из лучших учениц еще тогда, когда я читал не вступительные лекции для толпы, а вел настоящие занятия для малой группы. Преподавал.
Катрин слегка покраснела от неожиданного комплимента и явного удовольствия, что он ее помнит.
– Вы помните меня? После стольких лет...
– Я мужчина, сударыня, – Лихт хитро прищурился, – а вы так сказать... отличались и, судя по всему, отличаетесь во всяком случае, на мой взгляд. И не только похвальной учебой. Характером. Целеустремленностью. – Он оглядел ее с ног до головы. – Я полагаю, теперь вы, так сказать, на моем старом месте? В смысле, преподаете, принимаете зачеты, экзамены? Небось, студиозы вас побаиваются?
– Да, преподаю основы связи и геомантию, – кивнула Катрин. – Но я не об этом...
Лихт вздохнул, предвосхищая ее слова.
– Я примерно представляю, о чем. Внизу, у подножия холма, есть гостиница «У Спящего Камня». Там я остановился.
Катрин нахмурилась:
– Но это же глупость! Мы бы лучшие покои организовали для вас в Домах Старейшин! С видом на сады, с усиленным потоком...
– Как я и говорил, я предполагаю, о чем будет разговор, – мягко, но твердо перебил ее Лихт. – Именно поэтому – гостиница. Где все проще. Где меньше ушей. И где я не чувствую себя экспонатом в музее.
Они медленно зашагали по выложенной камнем дорожке, огибающей главное здание кафедры. Болтали о насущном – о разных системах образования, о том, насколько глубоко следует изучать мертвые языки древних скрижалей («Хоть и полезно, но уму непостижимо, как они умудрялись так витиевато выражать простые мысли!» – ворчал Лихт), и на кой ляд студиозам-землемагам в таком объеме нужна геометрия («Чтобы понимать, почему круг – идеальная форма для концентрации, а не квадрат! И почему линия силы не всегда прямая!» – парировала Катрин).
Тени удлинялись. Лихт внезапно остановился у старого дуба, его рука легла на шершавую кору. Вечерняя тишина казалась звенящей.
– Катрин, – сказал он тихо, уже без тени прежней легкости. – Я знаю, о чем ты хочешь сказать. Потоки силы... они искажены. Не везде, не всегда, но... есть узлы напряжения. Студенты ведут себя странно. Особенно те, что прибыли на краткий обмен из нестихийных факультетов. – Он посмотрел на нее прямо. – Я даже смею предположить, что они не просто учатся. Они... разнюхивают. Смотрят ходы. Запасные выходы. Уязвимости обороны.
Катрин замерла, ее глаза расширились.
– Так вы знаете? А кто это затеял? Откуда?
Лихт покачал головой, его лицо стало мрачным.
– А вот этого-то я не знаю. И это лишь полбеды. Вторая беда... – Он сжал кулак. – Я старый идиот. Когда командовал здесь обучением, я... отменил обязательное направление «Охраняющих Искусств». Считал, что мирное время, что наши силы – в спокойствии и защите, а не в нападении...
– Ну, направление как таковое есть, – возразила Катрин, но неуверенно. – Мы... так сказать, сверх программы минимум даем основы. Защитные барьеры, сенсорику земли...
– Ох, старый дурак! – с горькой иронией воскликнул Лихт, ударив себя ладонью по лбу. – «Великий маг», как ты сказала! Что творится у него под носом – он и не ведает! Хотя... – он вдруг усмехнулся, – конечно, это отлично. Они видят нашу слабину. И готовятся к чему-то.
– А можно пару вопросов? – спросила Катрин, ее голос дрогнул.
– Да, конечно, – Лихт снова облокотился на дуб, готовясь слушать.
– Вы правда не сможете противостоять Старшим? Или... Перешти смогут? Те, о ком вы говорили?
Лихт задумался, его взгляд устремился куда-то вдаль, за горизонт.
– Давайте с конца, – наконец сказал он. – Да, Перешти смогут. Вопрос не в силе, а в... хотении. В соблюдении древних договоров. Насчет первого вопроса... Смогу лично? – Он тяжело вздохнул. – Точнее... Сможем ли? Кольцо магов никто не отменял. Но сколько из этого кольца может не выдержать и умереть? Какой ценой? – Он встретился с ее взглядом. – Вообще... я собирался с Ниром и Штауном. Скоро.
– Воздух и Огонь, – прошептала Катрин, понимая масштаб имен.
– Да. Аек... – Лихт махнул рукой в сторону воображаемых морей, – неизвестно где. Очередную русалку, если они существуют, охмуряет, наверное. – Он тихо хихикнул, но в смехе не было веселья. – И ты... поедешь со мной.
Катрин отшатнулась, будто ее толкнули.
– Зачем? Бросить студиозов? В такую-то пору? На кого я их оставлю?
– Тут есть преподаватели. Опытные. А красивая женщина своим видом скрасит унылую дорогу трем старикам, – попытался пошутить Лихт, но, увидев ее строгий взгляд, сдался. – А если серьезно... судя по тем отражениям в потоках силы, что я вижу, ты, Катрин, наверное, входишь в пятерку сильнейших магов Земли сейчас. Других троих я тут не наблюдаю. А мы, стихийные, промеж собой ссорились только на теоретических соревнованиях да на турнирах иллюзий. Сильный маг Земли не помешает. Тем более ты... моложе нашего. Свежее. – Он подчеркнул последнее слово.
– Но оставить студиозов без защиты? – настаивала Катрин, ее сердце сжималось от тревоги и ответственности.
Лихт молча полез в потертую сумку из плотной ткани, висевшую у него через плечо. Достал короткий, истрёпанный карандаш и клочок пергамента. Прислонившись к дубу, он быстро начертил схему, отмечая точки вокруг Магистериума.
– Понимаешь, Катрин, – он говорил, не отрываясь от рисунка, – все их действия... подозрительны. Но они не готовятся к нападению. Они готовятся от нас обороняться. Ищут пути отхода. Укрепляют свои уголки. Совершенно не заботятся о наступательных заклятиях или прорыве наших барьеров. – Он поднял глаза, и в них горел холодный, аналитический огонь. – Они ждут удара. Но не от нас.
Катрин замерла, осознание ударило ее, как обухом.
– Ох... – вырвалось у нее. – Я так не смотрела на это. Но... действительно. Они роют норы, как испуганные зверьки. Ищут, куда отводить нашу силу, если она обрушится на их укрытия... И совершенно не думают о том, как нанести удар первыми.
Лихт сложил пергамент и сунул его обратно в сумку. Он посмотрел на темнеющий силуэт Магистериума, где в окнах уже зажигались огоньки.
– Именно, – сказал он тихо. – Они ждут грозы. Но откуда ветер подует... вот в чем вопрос. И нам надо быть готовыми встретить его. Вместе. Поедешь?
Вопрос повис в прохладном вечернем воздухе. Катрин посмотрела на своего старого учителя, на его усталое, но непоколебимое лицо, затем – на здание, где оставались ее ученики и коллеги. Ответ был написан в ее глазах, прежде чем она кивнула.

Скрип колес по укатанной дороге стал монотонным аккомпанементом к их разговору. Паланкин с плетеной крышей, гордо именуемый «последним писком техники», был просторен, но трясся на ухабах изрядно. Снаружи, в сгущающихся сумерках, слышался топот копыт и редкие окрики охранников – местных парней на выносливых горных лошадях. Стремена, новшество, которое только начинали внедрять в этих краях, здесь еще не прижились, всадники сидели, плотно обхватив бока коней ногами.
Катрин, устроившись поудобнее на жесткой скамье напротив Лихта, смотрела на мелькавшие за небольшим окошком силуэты деревьев. Вопрос висел в воздухе с момента отъезда:
– Так куда мы едем, в конце концов? Просто «на юг» – это как отправиться искать иголку в стоге сена.
Лихт, полулежа, закрыв глаза, но явно не спавший, ответил не сразу. Он словно прислушивался к ритму дороги, к гулу земли под колесами.
– К Ниру, – наконец произнес он четко, открыв глаза. Их темная глубина отражала мерцающий свет их маленького фонаря – кристалла, вставленного в медную оправу на стене паланкина. – Именно к нему. Не ко всей шумной кафедре Огня с ее печами и вечными спорами.
Катрин насторожилась:
– Подозрения? Насчет его людей?
Лихт покачал головой, его седые вихры колыхнулись.
– Да не столько подозрения... Хотя осторожность не помешает. Просто Нир пишет, что у них творится нечто... знакомое. Похожее на наши узлы напряжения, на странное поведение гостей-нестихийных. – Он помолчал. – Плюс, он намекает на важные новости. Какие – не пишет, боится перехвата. Штаун, – Лихт кивнул куда-то на запад, – с Воздухом, он легок на подъем. Скорее всего, будет ждать нас у Нира или примчится туда быстрее. Аек... – Маг земли тяжело вздохнул. – Вот с Водой беда. Где он сейчас – загадка. А он нужен. Очень.
Катрин почувствовала тяжесть предстоящего:
– И я... одна от Земли? В этом «кольце»?
Лихт усмехнулся, и в этой усмешке было что-то древнее и мудрое:
– Нет, сударыня. Со всеми кафедрами будет, надеюсь, один-два сильнейших мага. Мы же не войско собираем. Мы – совет. Надеюсь.
– А вы, – Катрин не удержалась от легкого упрека, – зная, что поедете на такой совет, никого больше от Земли не взяли? Кроме меня.
Лихт снова закрыл глаза, но на сей раз на его лице промелькнула тень усталой грусти.
– Во-первых, взял. Тебя. А во-вторых... – Он открыл глаза, и в них не было иронии, только глубокая усталость. – Я же экспериментировал последние двадцать лет, Катрин. Погружен в свои опыты. Ближнего круга... того, что был раньше, того, кто мог бы мгновенно сорваться в путь и быть опорой в таком деле... того круга не осталось. Разъехались, ушли в иные заботы, некоторые... ушли навсегда.
Катрин почувствовала неловкость, но любопытство пересилило:
– Не секрет, в чем были эксперименты? Все гадают. Говорят, вы научились вызывать землетрясения по желанию или бить лавой, как огненные...
Лихт вдруг рассмеялся. Звонко, по-юношески, заливисто. Звук был таким неожиданным в мрачноватой обстановке паланкина, что Катрин вздрогнула.
– Вот она, великая тайна! – воскликнул он, вытирая мнимую слезу. – Сейчас он расскажет, что способен из земли бить фонтанами лавы, как из вулкана, и направлять их на врагов! – Он снова захихикал. – Да нет же, Катрин! Представь... большое поле. Если две трети его засеять хлебом, то оставшуюся треть нужно засеять не чем-то, что будет конкурировать с ним за соки земли, а... чем-то, что землю будет питать. Возвращать ей силу. – Его голос стал серьезным, вдохновенным. – Вот я и подбирал. Перепробовал десятки трав, кустарников... И знаешь, что идеально? Самый обычный клевер. Да-да! – Он увидел ее изумление. – Там, конечно, еще и мелких рогатых можно пасти – они унавоживают почву. Короче говоря, открытие не столь зрелищное, как лава на врага, но... – Лихт замолчал, его взгляд стал далеким. – ...но голод, полагаю, избудет. Если все сделать правильно. Клевер, оказывается, не мешает прорастать хлебу, а его корни, даже отмирая, не дают дождям размывать плодородный слой, а наоборот, укрепляют его и обогащают. Короче, двадцать лет сельхозработ. И открытие. Никакого больше великого голода. Просто... клевер.
Катрин молчала, переваривая услышанное. Величие открытия, его простая, земная гениальность, настолько контрастировала с ожиданиями «великих заклинаний», что она не сразу нашла слова.
– Да... – выдохнула она наконец. – Действительно... не этого ждала от уединения Великого Мага Земли.
– Ужасного, Старого, Величайшего, Старейшего... – передразнил он с преувеличенной важностью, но снова рассмеялся. – Хватит уж!
– От вас – да, – улыбнулась Катрин. – Но если подумать... это действительно важнее многих громких заклинаний. Фундаментальнее.
Лихт кивнул, удовлетворенный ее пониманием.
– Я назвал систему «Трехлихтье». Потому что в сложных условиях, без внимания магов Земли, не справиться. Клевер должен цвести и отмирать, обогащая почву, три года подряд на одном месте, чтобы земля по-настоящему ожила и начала щедро плодоносить. Но дальше... дальше все идет само. Цикл.
– И это работает? В пустыне? На камне? – недоверчиво спросила Катрин, мысленно представляя выжженные южные склоны.
– Половину южной каменистой пустыни, где есть хоть немного подпочвенной влаги или ее можно направить, – думаю, можно превратить в пашни, – уверенно сказал Лихт. – На голом камне – нет. Но если это просто каменистая, но все же почва, глина с камнями – то да. С терпением и магией – да.
Катрин покачала головой, пораженная масштабом замысла.
– Если поразмыслить... да. Это важнее. Намного важнее многих «великих» боевых заклинаний. Это... жизнь.
– Это – да, – согласился Лихт, и его лицо озарилось теплой улыбкой. – Но важнее этого – мир, Катрин. Чтобы было. Тогда «трехлихтье» разовьется за пять лет везде, где это возможно. И это... – его голос стал тихим, почти мечтательным, – ...это будет чудно. Зеленые поля вместо выжженных пустошей. Сытость вместо голода.
Теплая картина растаяла, сменившись суровой реальностью паланкина и дороги. Лицо Лихта снова стало серьезным, даже мрачным.
– Вот только... я не думаю, что мира может не быть. Я вижу симптомы болезни. – Он приложил ладонь к деревянной стенке паланкина, словно ощущая вибрации глубже. – Во-первых, потоки... они искажаются. Как будто на них давят. И самое тревожное – искажены не только наши, земные. Потоки не стихийной магии тоже будто перекошены. А исказить их амулетами или геомантическими фигурами – невозможно. Значит, источник искажения... более сильный. Глобальный. Чего раньше не было. Или не было в таких масштабах. – Он посмотрел на Катрин, и в его взгляде читалась вся тяжесть предчувствия. – Это... как лихорадка у земли. И у самой магии.
Он откинулся на спинку сиденья.
– Думаю, ужин остановимся на постоялом дворе у переправы. А завтра к полудню... будем у Нира. И узнаем, что за новости такие важные, и какую «лихорадку» он наблюдает у своих огненных недр.
За окном окончательно стемнело. Только мерцающий кристалл в паланкине и факелы всадников нарушали темноту, освещая путь в неспокойную ночь и к еще более неспокойной встрече.

Катрин примерно знала возраст каждого. Лихту было за полторы сотни, Нир, как глава кафедры Огня, был его ровесником, а то и чуть старше. Штаун из Воздуха – самый молодой в этой троице, но все равно его век перевалил за сотню. Однако при встрече в просторной, выложенной темным камнем приемной Нира, куда их проводили мимо гудящих кузнечных горнов и мастерских, они выглядели... ну, лет на сорок с небольшим. Лица с легкими морщинами, но без глубокой старости, тела крепкие, движения уверенные. Только глаза... глаза выдавали их истинный возраст. Они были словно выцветшие, как старые монеты, или как пепел после долгого костра – в них светился накопленный опыт, мудрость, а где-то в глубине таилась усталость от столь долгого пути. Стихийные маги черпали силу у своих стихий, используя ее, в том числе, для продления жизни, но омолаживаться до юношеской свежести явно не считали нужным. Это было... неестественно. Противоестественно их природе.
Штаун, высокий и поджарый, с острым, как горный ветер, взглядом, слегка опирался на посох при ходьбе – след старой травмы. Как-то лет пятьдесят назад он неудачно "приземлился" с воздушного потока. Он оглядел прибывших, его взгляд скользнул мимо Катрин к Лихту и Ниру:
– Айка так и не дозвались, коллеги?
Нир, чье лицо напоминало высеченный из базальта утес, а короткая борода была цвета воронова крыла с проседью, тяжело вздохнул. Он был коренаст, как скала, и излучал спокойную, тлеющую мощь.
– К вечеру будет. Как обычно, чудачество. Появилась его... фигура, что ли, в главном фонтане дворца. Из воды. – Нир брезгливо поморщился, будто вспоминая мокрое пятно на полу. – И сказала: "Вечером". После – рассыпалась. Мне кажется, я лет восемьдесят назад таким баловался. Детские забавы.
Лихт, устроившийся в глубоком кресле у камина (где тлели не дрова, а сгустки чистого пламени), усмехнулся:
– К слову, явно не на расстоянии. Рассказывай новости, коллега. Что за важное заставило созывать Кольцо?
Нир подошел к большому столу, заваленному картами и испещренными символами листами пергамента. Он ткнул пальцем, похожим на обугленное полено, в сложную схему, напоминавшую сеть корней или нервов, наложенную на карту Магистериумов и окрестностей.
– Начертил я схемы их нащупываний. – Он водил пальцем по линиям. – Чисто оборонительные поиски. Где слабое место? Откуда и куда по ним ударят? Куда отступать? Как отвести удар? А дальше задал себе вопрос: стоп! Но мы же не хотим ни по кому бить! Мы стихийные! Значит... надо увеличить сущность "врага". А именно: они боятся, что мы разозлимся и ударим. Начал смотреть на все странное. Бегают эти... по обмену. Что-то записывают. Силы через себя еле-еле пропустить способны. Ерунда какая-то. – Нир отодвинул одну карту, достал другую, более масштабную, охватывающую горные цепи и степи на востоке. – А дальше расширил поиски. За Черными Горами, как вы знаете, кочевья Мертвой Степи. Там... за последние полгода исчезло примерно пять тысяч человек. Целые аулы. Пусто. – Он посмотрел на Штауна.
Тот кивнул, его лицо стало жестким:
– Я запустил воздушных гонцов – невидимок. Следов этих людей нигде нет. Ни на старых путях, ни на новых. Ни в городах, ни в лесах. Как сквозь землю провалились. Значит – мертвы. Все.
Нир продолжил, его голос стал глуше, как гул подземного толчка:
– И опять я прибавил сущность. Ну, допустим, какая-нибудь шайка некромантов с окраин решила порезвиться, убивать ради силы. Но даже пять тысяч душ, принесенных в жертву одновременно – это колоссальный выброс энергии! Он исказил бы все каналы, стихийные и нет, на четверть дня минимум! Как взрыв! А мы имеем дело с искажениями... – он развел руками, – ...постоянными. Тлеющими. Фоновыми. Не криком, а шепотом безумия. – Он поймал резкий, осуждающий взгляд Лихта. – Не надо на меня так смотреть, старина! Я знаю, знаю! "Но они же все люди!" Поверь уж, я своим огнепоклонникам ту же лекцию читаю, что и ты своим землекопам: мы стихийные – в первую очередь люди, а потом маги! Но... – Нир с горечью стукнул кулаком по столу, заставив карты подпрыгнуть. – ...на многое уж так повелось, мы давно закрыли глаза! Разве ты не знал, Лихт, что на Юге, в тех же кочевьях, где нет власти Ордена и Совета, творятся вещи похуже? Пальцы отрезанные приращивают, сердца вырывают для ритуалов выносливости, детей... – Он махнул рукой, не договорив. – Мы закрывали глаза, потому что это было далеко, грязно и не касалось напрямую наших потоков. Я к тому, что с этим безобразием тоже надо разобраться. И Айк, с его связями в прибрежных водах и среди островных племен, может нам помочь. Я надеюсь. Но! – Он снова ткнул пальцем в карту. – Эти искажения, наши, глобальные – непонятны. Мы с моими пробовали отражать действия Перешти последнее время – сигналы стабильны. Источники Созерцателей, что на островах Юга и Севера – тоже стабильны, как скала. Нет. Это что-то другое. Здесь. У нас под боком. И эти пять тысяч пропавших... даже если их всех принесли в жертву самым извращенным способом – они не способны вызвать такие тихие, разъедающие все живое искажения. Это... как ржавчина на стали мира.
Нир откинулся в своем кресле, внезапно выглядевшим очень усталым. Он провел рукой по лицу, оставляя легкий след сажи.
– Я предлагаю... поесть с дороги. Обсудить детали спокойно. Высказать свои мнения. А чуть позже... – он кивнул в сторону двери, – ...присоединится один из сильнейших магов Огня после вашего покорного слуги. Оба мага Воздуха... – он посмотрел на Штауна, который кивнул, – ...уже здесь. Ждут в соседней зале.
В комнате повисло тягостное молчание. Гул пламени в камине казался теперь зловещим шепотом. Пять тысяч жизней. Неизвестная "ржавчина", разъедающая магию мира. И все – на фоне тревожных приготовлений неизвестного врага. Катрин почувствовала, как холодок страха пробежал по спине. Лихт сидел неподвижно, его выцветшие глаза были прикованы к тлеющему огню, а пальцы медленно сжимали и разжимали ручки кресла, будто ища опоры в знакомой твердости дерева. Путь к Ниру был окончен. Теперь начиналось что-то гораздо более сложное и опасное.

Трапеза была скромной, но сытной: темный хлеб, тушеные коренья с дикими травами, копченая рыба (специально к приезду Айка) и крепкий травяной чай. Еду "послали" Созерцатели – так здесь, на кафедре Огня, с легкой иронией называли все, что давала земля, вода и труд людей, помня о мифических источниках силы, которыми они не пользовались.
К магическому Кольцу присоединился второй маг Воздуха – Рол. Молодой, лет тридцати на вид (и по факту), он выглядел напряженным, как струна, его глаза быстро перебегали с одного патриарха на другого, впитывая каждое слово. Катрин, чувствуя себя одновременно ученицей и полноправным участником, набралась смелости:
– Прошу прощения, уважаемые коллеги, – ее голос прозвучал чуть громче гудения пламени в очаге. – Но во всех ваших изысканиях... почему не упоминаются Старшие? Слуги того самого Созерцателя-предателя? Разве их действия не могли вызвать такие искажения?
Лихт, разламывая хлеб, ответил первым, его выцветшие глаза были спокойны:
– Эти Старшие... они давно вплетены в ткань мира, Катрин. Их теневая возня – часть фона. Судя по летописям, их действия действительно вызывали искажения, но... давным-давно. Сейчас потоки настолько устоялись, что их мелкие пакости – как рябь на поверхности глубокого озера. Мы можем их отразить. Кстати, – он повернулся к Штауну, – уважаемый Штаун, ваши отражали их воздействия в последнее время?
Штаун, аккуратно орудуя ножом, кивнул. Его хромая нога была вытянута под столом.
– Да, все как всегда. Дурят голову молодым и слабым, рыщут в поисках ренегатов в Ордене. Или тех, кого изгнали за воровство артефактов, пытку кошек или... чего похуже. – Он покачал головой, его взгляд стал жестким. – Но они не источник нынешнего искажения. Хотя... их грязные ручки, скорей всего, там приложены к какому-то кусочку этой мозаики. Проблема в том, что мы способны отражать их магические действия, а не их темные мысли или планы.
В зале внезапно стало влажно. Воздух наполнился запахом морской соли и свежести, как перед грозой. В дверях появился Айк. В отличие от остальных, выглядевших на сорок с небольшим, он был и выглядел стариком. Настоящим, бодрым, полным сил старцем. Его длинные волосы и борода были ослепительно белыми, как морская пена, кожа – темной и морщинистой, как высохшее русло реки, но глаза – ярко-синими, как океан в ясный день, и в них светилась неукротимая энергия. Он сознательно позволил времени взять свое, лишь слегка замедляя угасание тела силой Воды.
– Приветствую, коллеги! – его голос был низким, как гул прибоя, и удивительно звучным. Он окинул взглядом стол, и его пронзительный взгляд остановился на Катрин. – Ах, ах, ах... Лихт, старый червь, ты, наконец, вспомнил молодость? – Он лукаво подмигнул. – Одобряю! И маг сильный, судя по волнам вокруг нее, и женщина... очень красивая. Земля тебя щедро одарила, дитя.
Лихт фыркнул, но в его глазах мелькнула искорка тепла:
– Одобряешь женщину без рыбьего хвоста? Ну, право, Айк, для тебя это странно! Когда ты последний раз на берегу был?
Все за столом, даже суровый Нир, не удержались от смешка. Айк, нисколько не обидевшись, громко расхохотался, звук наполнил комнату, как шум волн. Он подошел к столу, взял кусок рыбы и, не садясь, начал есть, стоя.
– Искажения, – заговорил он с набитым ртом, но его голос внезапно стал серьезным. Все сразу притихли. – Какие-то непонятные шпионы, которые пытаются понять, сколько и где мы можем подчерпнуть силы, как ее отвести. Странные пропажи на Юге. Знаю. – Он проглотил рыбу. – Итак, у меня лишь небольшой клочок от всей этой мрачной картины. Но вот его источник... – Он посмотрел на Лихта, затем на Нира. – ...шаманы Юга. Те немногие, кто еще умеет хоть как-то отражать творимую магию. Через отражение в воде. Примитивно, но иногда эффективно.
Он вытер руки о простую холщовую рубаху.
– Всего три случая удалось зафиксировать моим "глазам" в лужах и ручьях. Жертвы действительно приносились. Но! Лишь в одном из трех случаев вода честно отразила действия некромантов. В двух других... – Айк сделал паузу, его голос стал ледяным. – ...были иллюзионисты. И... тотемные крысы. Маскировка. Подделка под некромантию. А дальше... – Он ткнул белым пальцем в стол. – ...собранную силу – чистую, концентрированную магическую энергию смерти и страха – не использовали на месте. Ее... перебрасывали. В чистом виде. Куда-то на север. Мои водяные зеркала не смогли отследить конечную точку. Слишком далеко, слишком... искусно замаскировано.
Рол, молодой маг Воздуха, не выдержал:
– Переброска силы? Чистой силы? На такое расстояние? Но это же... как? – В его глазах смешались недоверие и ужас.
Лихт усмехнулся, но в его усмешке не было веселья, только холодное понимание:
– Я могу, допустим, – он посмотрел на Айка, – если уважаемый коллега поделится со мной частью своей силы, переработать ее через Землю и отправить любому земному магу. В рамках того, что я способен принять и передать. Проблема в одном: я не помню, чтобы не стихийные были на такое способны. В принципе. Тем более... – Он сделал паузу, его голос стал тяжелым, как глыба. – ...после смерти. Это грязная, искаженная болью сила. Ее надо сначала пропустить через себя – вот тебе первое искажение каналов пропускного мага. Потом выделить из этой грязи чистую энергию – второе искажение. А потом отправить ее через полконтинента – третье, колоссальное искажение! Если это так... – Лихт откинулся на спинку стула, его лицо стало пепельно-серым. – ...то на это нужна... треть Ордена! Только на переваривание и переброс! И это если не брать стихийных в расчет! А среди нас... – он обвел взглядом стол, – ...ренегатов, способных на такое кощунство, за последние сто лет точно нет.
Тишина, наступившая после его слов, была оглушительной. Даже Айк перестал есть. Все понимали ужасающую логику Лихта. Кто-то создал чудовищную, невиданную доселе машину по переработке и транспортировке магической силы, собранной через массовые убийства. И эта машина, как гигантский паразит, впивалась в самые основы магии мира, вызывая ту самую "ржавчину", о которой говорил Нир. Искажения были побочным эффектом этой адской работы.
Нир первым нарушил молчание. Он медленно поднялся, его базальтовое лицо было искажено гримасой гнева и... страха.
– Треть Ордена... или что-то... новое. То, чего мы не знаем. – Его голос был хриплым. – Но это... это уже не просто угроза. Это... новый вид магии. Или новое применение старой – в кощунственных масштабах. Мы должны найти эту... эту фабрику смерти. И уничтожить ее. Пока она не перемолола еще пять тысяч. Или пятьдесят.
Напряжение в комнате достигло предела. Даже пламя в очаге словно сжалось, ожидая решения. Путь к спасению мира лежал через разгадку этой жуткой технологии и поиск ее северного логова.
Рол не унимался, его молодое лицо было искажено тревогой:
– Но если вы способны на переброску силы в принципе, Лихт... значит, теоретически, есть и другие, кто может? Может, не стихийные, но...
Лихт резко покачал головой, его выцветшие глаза сверкнули:
– Во-первых, я не буду и не смогу пропустить через себя магию, полученную от смерти. Никогда. Я могу работать лишь со стихийной силой. Земли. – Он подчеркнул последнее слово. – Стихийные маги не имеют врожденной способности ни к чему, кроме магии своей стихии. Маги, скажем так, очень опытные, – он кивнул в сторону Айка, Нира, Штауна, – могут работать с силой другой стихии, но гораздо хуже, чем со своей родной. Но с магией фигур, амулетов, жертвоприношений... – Лихт брезгливо поморщился, будто почувствовал запах падали. – Увольте. Стихийного мага с высокой вероятностью это убьет. А даже если он выдержит... – он снова поморщился, – ...он просто не сможет ее удержать. Расстеряет, как песок сквозь пальцы. Не наша природа. Это чуждо самой нашей сути. Да и те, кто готов работать с этакой мерзостью даже теоретически... среди стихийных все, кто способен на такое извращение, сидят в этой комнате. Плюс, пожалуй, та русалка Айка... – он бросил взгляд на старца Воды.
Айк подхватил с лукавой улыбкой:
– ...но ей магия нужна лишь для того, чтобы приплывать ко мне на большом белом ките по четвергам! И то, только если погода хорошая. – Он захихикал. Катрин заметила странную вещь: в то время как другие маги относились к Айку с почтением, смешанным с легкой опаской, а к Лихту – с глубоким уважением, эти двое древних стариков обменивались колкостями, как закадычные друзья, знающие друг друга вечность.
– Подглядывать за русалками нехорошо, Лихт, – добавил Айк, все еще хихикая. Потом его лицо мгновенно стало серьезным. – Но ты прав, старый крот. Никто из нас магию, полученную из смерти и страха, не пропустит. А даже если кто-то сойдет с ума и попробует... он ее просто расстеряет. Она ускользнет, как вода. Или взорвется у него в руках. – Он посмотрел на собравшихся. – Что я предлагаю? Мы плывем. На Остров Источника. Тот, что на Крайнем Севере. Семь сильных магов – число силы и призыва. Мы взбудоражим Источник. Мы призовем Перешти. Нам нужна их помощь, их знание, чтобы найти эту... эту фабрику тьмы.
Лихт резко вскинул голову, его лицо стало каменным:
– Спровоцировать Перешти? Айк, ты в своем уме? Ты же в курсе, что те, кто их видел в последние века? Либо сгорели заживо от внутреннего пламени, либо им выжгло глаза и разум! Это не помощь – это самоубийство!
Айк сделал вид, что крайне удивлен. Он широко раскрыл свои ярко-синие глаза:
– Ты... вы... – он обвел взглядом Лихта, Нира, Штауна, – ...действительно не придаете значения этому? Неужели забыли основы?
Катрин и Рол, самые молодые, переглянулись и спросили почти одновременно:
– Чему? О чем вы?
Айк устроился поудобнее, его вид стал добродушно-учительским, но в глубине глаз горела древняя мудрость:
– Все дело в том, дорогие мои юные коллеги, что изначально Орден Магов был создан исключительно стихийными. Первыми из первых. И именно через нас, стихийных, или для нас, Перешти установили те самые первые Правила. Завет. – Он сделал паузу, давая осознать. – И часть этих Правил... нам удалось оспорить.
Катрин ахнула:
– Мы... спорили с Перешти? И... выжили?
Айк рассмеялся, его смех был похож на плеск волн:
– Да не в этом суть! Наши предтечи, первые Главы кафедр, видели Перешти. Неоднократно! И спорили с ними! И знаете что? Стихийные маги, чья сила чиста и идет от самой сути мира, спокойно переносят их облик! Мы созданы для этого контакта! Глаза выжигает и разум испепеляет тех, кто подходит к ним с нечистым сердцем, с магией, взятой из боли и смерти, или с нарушением основного Завета!
– А что... что мы отвергли? – тихо спросил Рол, завороженный.
Айк махнул рукой, как будто отмахиваясь от глупостей:
– О, там было что-то несуразное! Про строжайший целибат для всех магов, например. Или про одну жену на всю жизнь – без права выбора иначе. Про отказ от любого обогащения, даже для блага общины. Короче говоря, те самые аскетичные, суровые правила, по которым сейчас живет большая часть фанатиков-непосвященных, верующих в Созидателей как в божеств! – Он презрительно фыркнул. – Мы – маги стихий. Наша сила – в гармонии с миром, а не в отречении от него. Мы оспорили эти пункты как... неестественные ограничения. И Перешти... приняли наши доводы. Частично. Главное – сам Завет о чистоте источника силы и недопустимости магии, питаемой страданием разумных существ – остался нерушимым. Именно за его нарушение карают слепотой и огнем.
Он посмотрел на Лихта:
– Вот почему мы можем подойти к Источнику. Вот почему мы можем попытаться призвать их. Мы – не нарушители. Мы – хранители изначального Завета. И сейчас этот Завет попирается так, как не попирался со времен Предателя. Перешти должны откликнуться. Или... или они больше не стражи. И тогда нам всем конец.
Тишина повисла тяжелая, как океанская глубина. Даже Лихт молчал, переваривая слова старого друга. Риск был чудовищным. Но альтернативы – погружение мира в "ржавчину" и власть таинственной "фабрики смерти" – казались еще страшнее. Путь был ясен: на Север, к Острову Источника, навстречу древним стражам и надежде, что они еще помнят свой долг.
Тяжелый дым трубок (ароматный, с нотками вереска и древесной смолы) заклубился в каменной зале, смешиваясь с запахом тлеющего пламени в очаге. Катрин смотрела на патриархов, пытаясь понять их логику.
– Мы вызовем Перешти, они придут... и что? – повторила она свой вопрос, глядя в выцветшие, но невероятно острые глаза Лихта. – Мы же стихийные маги! Мы способны уничтожить остальной Орден, а вы говорите лишь о трети-половине замешанных в этом кошмаре! Собрать всех стихийных, потребовать выдачи предателей... разве этого недостаточно?
Лихт медленно выдохнул струю дыма. Его рука легла ей на плечо, тяжелая и успокаивающая, как теплый камень.
– Понимаешь в чем дело, Катрин, – его голос был тихим, но каждое слово падало, как гиря. – В Завете, том самом, что Перешти дали нашим предкам, ясно сказано: если Старшие попробуют нанести вред смертным, Перешти их уничтожат или заточат туда, что смерть покажется тем избавлением. – Он сделал паузу, его взгляд стал ледяным. – То есть, огрубляя: мы предъявляем Перешти претензии не к Ордену магов, а к Старшим и их слугам. Мы обвиняем их в организации массовых убийств смертных и извращении магии. Перешти обязаны отреагировать. Уничтожить или нейтрализовать Старших. Тогда... тогда щит падет.
Нир, выпуская кольца дыма, мрачно добавил:
– Если ты не в курсе точных цифр, девочка: полноправных магов Ордена, имеющих доступ ко всем архивам и ритуалам – 259 человек. – Он посмотрел на Лихта. – Твои 240 – это лет двадцать назад.
Лихт махнул рукой, не отрывая взгляда от Катрин:
– Хрен редьки не слаще! Суть в том, что стихийных из них – горстка. Нас. Сидящих здесь, да еще пара десятков по миру, которых не соберешь быстро. А остальных магов – под три тысячи! Магов разных школ, специализаций, силы. У нас нет никаких доказательств против каждого из них. Нет списка предателей. Чтобы собрать Собор всех магов и предъявить обвинения... – он горько усмехнулся, – ...мы будем в очевидном проигрыше. Нас просто задавят числом и криком. А Старшие за их спинами лишь посмеются.
Катрин сжала кулаки, чувствуя, как гнев смешивается с отчаянием:
– Мы что... не справимся? В открытом противостоянии? Мы же стихийные! Вы сами говорили о нашей силе в спокойствии!
И тут прозвучало нечто удивительное. Все четверо патриархов – Лихт, Нир, Айк и Штаун – ответили хором, их голоса слились в единый, твердый как сталь аккорд:
– Легко справимся.
Лихт продолжил, его голос снова стал аналитичным, как будто он читал лекцию о свойствах почвы:
– Справимся с магами. Даже с тремя тысячами. Это мы давно просчитывали. Но вот в чем загвоздка... – Он снова затянулся трубкой. – Если Старшие накроют этих магов своим щитом... если вступят в бой напрямую... тогда уравнение меняется кардинально. Столкновения со Старшими описаны в древних хрониках. Стихийные иногда даже брали верх... в одиночных схватках, в особых условиях. Но совокупная мощь группы Старших? – Лихт покачал головой. – Их щит способен защитить магов от нашего первого, самого мощного удара. А потом... маги под прикрытием наносят удар по нам. Или... что еще хуже... по городам, по мирным, по тем самым кочевьям, которые еще живы. – Он посмотрел на Катрин. – Вот это уравнение, дитя, содержит слишком много неизвестных. И его результат... может быть катастрофическим. И вот это самое уравнение... – он кивнул в сторону карт Нира, – ...они тоже пытаются решить. Начиная с обороны. Они знают, что мы сильнее в чистом магическом бою, если не брать Старших в расчет. Но Старшие есть. И маги есть. И вместе... они – угроза.
Катрин заметила, как все четверо словно по команде достали из складок одежды или сумок длинные, изящные трубки и закурили. Ритуал. Способ сосредоточиться. Уйти в дым от ужасающей реальности.
– Мы хотим, – продолжил Лихт сквозь дым, – предупредить Перешти о своих действиях. Заранее. Заручиться их поддержкой до того, как начнется бойня. Доказать им, что Старшие нарушили Завет, нанеся вред смертным. Тогда... – в его глазах вспыхнула надежда, – ...Перешти приравняют сам факт создания Старшими щита над магами-ренегатами, готовящими новые жертвоприношения, к нападению на смертных. И уничтожат Старших как нарушителей. Тогда уравнение... – он сделал жест, будто стирая переменную с доски, – ...превращается. Несмотря на неизвестные, оно становится решаемым. Ответ: ренегаты и Старшие падут. Без риска для невинных и без риска нашей гибели в схватке с объединенными силами.
Катрин молчала, переваривая. Потом спросила тихо:
– А почему вы... записываете весь Орден в предатели-ренегаты? Разве там нет не замешанных? Разве все три тысячи согласны на такое?
Лихт, Нир и Айк переглянулись. В их взглядах читалась тяжелая, древняя печаль.
– Если честно, Катрин, – сказал наконец Лихт, его голос был усталым, – если отбросить страшную теорию... то переварить и перебросить силу от пяти тысяч жертв за полгода... это задача, с которой не справился бы даже весь Орден, если действовать старыми методами. Это невозможно. Погрешность в расчетах была бы колоссальной, и такая сила разорвала бы любого мага, пытающегося ее контролировать. – Он стряхнул пепел. – Но... это укладывается в математическую модель, если предположить, что у них есть новый способ. Та самая "фабрика". И что в ней задействована треть Ордена – это лишь наша оценка минимального числа для управления процессом, даже с новой технологией. Любая меньшая группа была бы разорвана погрешностью, сбоем, обратной волной... – Он замолчал, глядя на тлеющий табак. – При этом... пять тысяч... это прикидка. На основе известных кочевий. Есть территории, о которых мы даже не знаем... где исчезновения могли пройти незамеченными. Реальное число жертв... может быть куда больше. И тогда... – Он не договорил.
Тяжелое молчание вновь накрыло залу. Дым трубок стелился густыми слоями, как туман над полем будущей битвы. Катрин поняла главное: они не просто хотят найти и уничтожить "фабрику". Они хотят предотвратить войну, в которой победителей не будет. И единственный шанс – апелляция к древним стражам и их неумолимому Завету. Путь на Север стал не просто необходим – он стал последней надеждой на спасение мира от сползания в бездну магического кошмара. Им нужно было не победить врага силой, а доказать его вину перед высшим судом. Существ, перед которыми даже древние патриархи чувствовали себя учениками.

Триремы, могучие корабли, обшитые бронзой и укрепленные рунами, с глухим скрежетом коснулись берега. Не песчаного пляжа, а гладкой, словно отполированной скалы цвета темного обсидиана. Берег казался обычным – камни, редкие выносливые лишайники, туманная дымка. Но воздух... Воздух вибрировал. Не гул земных потоков Лихта, не свист ветра Штауна, не рокот огня Нира и не шепот прибоя Айка. Это была вибрация спокойной силы. Она не давила, не требовала подчинения, не наполняла до краев. Она просто была. Фундаментальная. Как гравитация. Как само время.
Штаун, опираясь на посох, первым ступил на черный камень. Он вдохнул и резко выдохнул, как будто сбрасывая напряжение полета.
– Я понимаю, что скажу банальность, – его голос прозвучал необычно громко в этой тишине, – но... пока не дойдем. Никаких манипуляций с силой. Никаких пробных заклинаний. Просто идем. И молчим.
Они шли молча. Семеро: Лихт, Айк, Нир, Штаун, Катрин, Рол и еще один маг Огня – суровый Карст. Их шаги не оставляли следов на гладком камне. Туман расступался перед ними, открывая путь к центру острова. И там он возвышался.
Столб.
Он устремился в небо, тонкий, идеально прямой, словно выточенный из чистого света, замурованного в молочный опал. Он стоял посреди острова, нарушая все мыслимые законы физики – никакого фундамента, никаких опор. Просто... был. Источник. Или антенна. Или дверь.
Айк остановился перед ним, его белые волосы казались еще белее в его сиянии.
– Ну что, коллеги, – он обернулся, и в его синих глазах горела решимость, смешанная с трепетом. – Образуем круг. И начинаем отражать. Отражать нашу просьбу, нашу тревогу, наше знание... в Источник. Чисто. Без искажений.
Лихт уже открыл рот, чтобы что-то сказать, возможно, подколоть друга, но голос раздался раньше. Негромкий. Чистый. Без вибраций. Как звон хрустального колокольчика, рожденного прямо в сознании.
– Себя лучше отражай, любитель русалок.
Они вздрогнули. У подножия Столба, скрестив ноги, словно медитируя, сидел молодой человек. Одежда – простые серые холщовые штаны и рубаха. Лицо – совершенно обычное, даже миловидное. Кроме глаз. Там, где должны были быть глаза, светился чистый, мягкий, но невыносимо глубокий свет. Как две крошечные звезды, заключенные в человеческий череп.
Он не повернул головы, но все почувствовали, что его внимание – эти два луча света – обращено на них.
– Что вы хотели, представители Стихий? – спросил он. Голос был нейтральным, без высокомерия, но и без тепла. Констатация факта.
Лихт сделал шаг вперед, его собственная древняя сила встретилась с этой бездонной. Он поклонился, низко и уважительно.
– Происходят массовые жертвоприношения людей. Тысячи жизней. Это прямое нарушение Завета, – сказал он твердо, без дрожи. – Основного Завета.
Светящиеся "глаза" не моргнули.
– Кто это делает?
– Наши собратья... бывшие собратья. Маги Ордена. Нестихийные. Ренегаты.
– Завет... – голос Перешти звучал задумчиво, – ...это для вас. Узы, данные вам. У нас есть другой, более высокий закон. Мы не можем причинять вред смертным, чтобы они ни творили. Даже если они творят зло друг другу. Мы – стражи Источника и Завета, а не полиция вашего мира.
Катрин не удержалась:
– Но там, за всем этим, стоят Старшие! Слуги Предателя! Они направляют, они дают силу, они...
Перешти повернул "взгляд" на нее. Катрин почувствовала, как свет омывает ее душу, видя все.
– Доказательства есть? – спросил он все тем же спокойным тоном. – Не догадки. Не логические цепочки. Неопровержимые доказательства их прямого приказа, их непосредственного магического воздействия на убийц?
Лихт сжал кулаки, но честно ответил:
– Пока... нет. Лишь цепи совпадений и логика.
Перешти слегка склонил голову. Жест мог бы показаться печальным, если бы не его светящиеся глазницы.
– Жаль. Плохо копаете. – Пауза. – Но я и так знаю, что они там. Шестеренки в чужом механизме. Тени за спинами безумцев.
Лихт ощутил прилив гнева:
– И вы не вмешаетесь? Даже зная это? Зная, что они нарушают сам дух того, что вы охраняете?!
Теперь голос Перешти обрел едва уловимую... не твердость. А окончательность. Как закон природы.
– Слушай сюда, маг. У нас есть ограничения. Такие же непреложные, как у вас. Вы не предадите Завет Созерцателей, ибо лишь оставаясь людьми в гармонии со стихиями, вы можете ими повелевать. Так и мы не можем вмешиваться в войны смертных. Даже если им шепчут на ухо слуги Врага. Даже если они режут друг друга по их наущению.
– Но если мы начнем действовать, если мы нажмем, – настаивал Лихт, – они помогут ренегатам! Не только шепотом! Щитами! Прямой магической силой!
Свет из глазниц Перешти вспыхнул чуть ярче.
– Маг, – в его голосе впервые прозвучало что-то, отдаленно напоминающее... терпение учителя? – ...если они – Старшие, слуги Падшего – каким-либо образом, включая щиты, вмешаются в конфликт между смертными магами... поверь. Весь наш гнев обрушится на них. Весь. – Он сделал паузу, давая прочувствовать вес этих слов. – Но поверь и другому: их шепот... он порой страшнее открытого пламени. Не думай, что я разговариваю с вами свысока. Мы действительно на одной стороне. Но вы... вы недооцениваете угрозу с их стороны. Стороны этих... Старших. Хотя гниль – она и есть гниль. – Он махнул рукой, как будто отмахиваясь от назойливой мошки. – Они не посмеют бросить нам, Перешти, открытый вызов. Мы могущественнее их не в разы. Не в сотни раз. Мы могущественнее, как океан могущественнее песчинки. Если они увидят наше прямое вмешательство на вашей стороне... они не атакуют. Они приползут к нашим вратам. На коленях. Молить о пощаде. Чтобы мы не развоплотили их окончательно. Они лишь... натаскивают ваших ренегатов. Пес, лающий из-за забора.
Лихт замер, переваривая. Идея была чудовищной... и освобождающей.
– То есть... – он произнес медленно, – ...мы можем смело атаковать. Тех, кто стал ренегатом? Кто проливает кровь? Не опасаясь, что Старшие вступят в бой открыто?
Светящийся лик Перешти повернулся к нему. Казалось, он... улыбнулся? Беззвучно.
– Думаю, ты догадываешься, сколько их?
Лихт вздохнул, горечь наполнила его голос:
– К сожалению, да. Практически все нестихийные маги Ордена. За исключением, может, горстки тотемных шаманов да единиц честных исследователей.
– Ну вот, – "кивнул" Перешти. – Хоть тут мы поняли друг друга. Мне пока больше нечего сказать. – Он начал подниматься, его движение было плавным, невесомым. – Но запомните... – Его голос зазвучал громче, наполняя пространство вокруг Столба. – Если вы окажетесь на грани поражения... если тьма поднимется, чтобы поглотить свет этого мира... мы вмешаемся. Мы не дадим миру упасть в бездну. Но для этого... – свет из его глазниц упал на каждого из семерых, – ...нужны вы. Чтобы защитники мира были не только мы, древние стражи. Но и люди. Сильные. Чистые. Верные Завету жизни. Тогда... тогда все сработает, как должно.
Он сделал шаг назад... и растворился. Не в тумане. Просто... перестал быть. Как гаснет свет. Оставив после себя лишь эхо своих слов, вибрацию спокойной силы и семь магов, стоявших перед Столбом Истока с новым знанием, новой тревогой и новой, хрупкой надеждой. Путь к войне был открыт. Но теперь они знали правила игры. И знали, что высший суд – на их стороне. Осталось только выжить и победить.